Действительно, Аделина наблюдала за турниром со скамейки, на которую ей велели сесть и ждать. И она решила, что лагерное начальство нарочно устроила эту бойню и что для одного из заключенных это добром не кончится. И уже знала для кого, и вся напряглась. Когда заключенный, переодетый в Александра Невского, сшиб с коня «ливонского рыцаря», она выбежала на площадку и закричала: «Прекратите!» Но поняла, что опоздала. «Александр Невский» вонзил меч в грудь «ливонского рыцаря». Кровь брызнула во все стороны.
— Варвар! Убийца! — закричала Аделина «Александру Невскому».
Тот снял шлем с забралом и поклонился ей. Другой, к которому она бросилась на помощь, лежал на земле весь в «крови», смеялся и говорил ей:
— Это только спектакль, прекрасная дама. Князь Александр Гедеминнов вам его посвятил.
Аделина повернулась, но князь уже уходил и уводил коня.
— Меня зовут Эдуард. Я не сплетник, но князь влюблен в вас, — сказал «ливонский рыцарь», продолжая лежать на земле.
— С вами правда все в порядке? — спросила Аделина, чуть не плача с досады.
— Все замечательно!
— Этот ваш, как его, на самом деле просто грубый средневековый князь! — возмущенно сказала она, посмотрев вслед второму заключенному.
— Нет, — возразил Эдуард — Он человек с большой буквы и ваш рыцарь.
— Оставьте неуместные шутки, я замужем! — возмутилась Аделина. — Вставайте с земли, если с вами, действительно все в порядке.
Она не могла простить князю своего волнения и того нелепого положения, в котором оказалась по его милости.
А у Гедеминова на душе была весна. Там все пело и кружилось. И когда руководство позвало его к столу, он в первый раз в зоне напился до чертиков и бешено играл на гитаре «Цыганочку», так что сам инспектор бросился плясать. Но если бы только они все знали, как он их ненавидел, с каким бы удовольствием всех перестрелял.
«Вот эти, — глядя на руководство, думал он, — и им подобные уничтожили Россию, цвет нации. А оставшиеся чудом в живых должны деградировать». Он вспомнил о генерале Дончаке и об одном из вечеров после боя, когда тот сказал: «Безнравственно давать ордена за гражданскую войну. Но считайте, князь Александр, что я наградил вас офицерским Георгием за ваше бесстрашие». В тот вечер генерал тихо пел свой любимый романс «Гори, гори, моя звезда».
И Гедеминов, забыв на минутку, где он и с кем пьет, заиграл на гитаре и под свой аккомпанимент запел этот романс.
Когда он закончил петь, инспектор сказал:
— Ну тебя, Гедеминов, прямо хоть сейчас на сцену. Душевно поешь. — И начальнику лагеря: — Сложите ему в ящик три бутылки вина, коньяк, две палки колбасы, вот это сало, еще шоколад — пусть женщин угощает, и еще ему дополнительный паек. Чтобы там была и тушенка, и масло сливочное. — И Гедеминову: — Это тебе премия за хорошую работу.
У двери профессора, как всегда, дремал «сторожевая собака при сейфе с лекарствами», как называл его профессор. Чуть поодаль над больничными бумагами склонилась его Адель. Она подняла голову, и ему ничего не оставалось делать, как только поклониться. Контролер с испитой рожей тупо посмотрел на него и проворчал:
— Чего тут ходят паршивые заключенные?
Гедеминов молча снял со стоящей вешалки халат и, не удостоив взглядом контролера, зашел к профессору.
— Профессор, я принес вам, доктору Фонрен и Мари продукты. Мне теперь дополнительный паек полагается… Только доктор не должна знать, что это от меня. А лично вас прошу: не делите все это на десять частей для больных. И других не спасете, и собой и ею зря пожертвуете. В этой женщине — смысл моей жизни. Прошу вас, проследите, чтобы она при вас все съела. Я влюблен, профессор. Я ослеплен ее красотой. Но здесь в лагере никаких земных радостей, кроме продуктов, предложить ей не могу.
Профессор улыбнулся:
— Кажется, любовь посетила наш жестокий лагерь. Это прекрасно. Даже если она еще безответная. Имейте терпение, князь.
— Но профессор, представьте наконец меня ей. Я должен с ней заговорить.
— Да–да, конечно, — согласился профессор. — Но вы, наверное, уже знаете: она замужем.
Гедеминов, казалось, не расслышал этих слов. Когда они вышли за дверь, Адели на месте уже не было.
Наступила весна, и солнце пригрело землю. Маленькая Эрика помнила, что сначала немецких женщин и детей в доме было много. Все спали где попало. Лиза уходила рано, пока Эрика еще спала, и приходила поздно, когда она уже спала. Иногда она украдкой от девочки уносила вещи, которые ей купила, и приходила с хлебом. Лиза что–то перешивала ей, но обувать уже было нечего. Девочка бегала босиком, недалеко от дома. Рядом был лес, и она знала — там волки.
