— Трудно теперь кого–то увидеть. Да и автобусы сегодня не ходят…
Он жадно целовал жену, она сопротивлялась. Он засмеялся и сказал:
— Пойдем, здесь есть одно местечко. — Но все не отпускал ее. Потом взял за руку. — Побежали.
— Сумасшедший! Снег же глубокий. Мы в валенки наберем, — звонко смеялась Адель, сверкая белыми зубами.
Гедеминов остановился, залюбовался женой. На фоне белого пушистого платка синим пламенем горели ее глаза и жарко пылали пурпурные губы. Он схватил ее на руки и побежал с ней, потом они упали в сугроб, и он уже не сдерживался и жадно целовал ее лицо.
— Ты божественно красива! — шепнул он. — Я хочу тебя всегда и везде.
— Но не здесь же, на снегу, Сашенька, — тоже зажигаясь, ответила Адель.
Он тут же помог ей подняться, посадив на колено, отряхнул ее, разул, вытряхнул снег из валенок, снова обул и сказал:
— Пойдем, здесь где–то в десяти шагах… Да вот он, недостроенный деревянный домик. Я тебя сюда вел. Входи, смотри. И стены, и проем двери и окна. А над головой небо. Тебя это устраивает? Смотри, какая чистота в доме, белоснежная перина. Вот здесь у молодых, наверное, спаленка будет. Помнишь о законе сохранения энергии. Мы оставим молодым ее частицу.
Густо падал снег. Гедеминов снова завернул жену в полушубок, прижал ее к деревянной стене, целовал, расстегивал ее одежды и шептал:
— Я счастлив! Мы просто исчезнем с тобой…
— Постой! Мне жарко! — шептала Адель. У нее кружилась голова. На ее горячих губах таяли снежинки. Он пил эту влагу с ее губ, смешались небо и земля. Все закружилось, и они растворились вместе в белом безмолвии.
Когда они очнулись, снег уже не падал и небо начинало проясняться. Из–за туч робко выглянула луна и спряталась вновь.
Гедеминов привел себя и жену в порядок, нашел свою шапку, поставил ногу на деревянный сруб, посадил Адель на колено и запахнул полушубок.
— Утром здесь, должно быть, зацветут подснежники, — прошептала Адель и прижалась головой к груди мужа.
В таком положении, без слов, они пробыли час или два. Гедеминов только менял ногу и пересаживал Адель и был благодарен ей за молчание, потому что счастье нельзя выразить словами. Наконец он тихо заговорил:
— Лет через тридцать, когда Эрот сбежит от нас окончательно, нам с тобой останется чувство единства, целостности. Будем сидеть, как два сизых голубя, и молчать.
— Ты рассчитываешь еще на тридцать лет?! — тихо засмеялась Адель.
— Да. Я думаю, ты еще долго будешь меня соблазнять. Знаешь, когда я работаю, то ухожу в работу с головой. Но вдруг слышу твой голос. Сразу даже не понимаю, что происходит, надвигается какая–то теплая волна. В крови разливается неизъяснимое блаженство. И я тебя хочу. Ты меня околдовываешь. Признаюсь, я большой эгоист и всегда ревновал тебя к дочери. Я обладал твоим телом, но мне всегда хотелось, чтобы ты вся во мне растворилась. Может быть, и хорошо, что я этого долго ждал. Теперь, когда ты вся моя, я люблю тебя с новой силой. Мой возраст заставляет меня быть жадным. И ты теперь больше отвечаешь моим желаниям, чем раньше, раскрепостилась и даришь теперь мне бездну наслаждения. Иногда мне кажется, я взлетаю с тобой к звездам.
Адель только плотней прижалась к мужу и прошептала:
— Я так люблю тебя!
— Однако мы забыли, что находимся в гостях, в чужом доме. Пойдем? Мне не хочется снимать тебя с колен. Знаешь, дети — это хорошо. Но скорей бы нам перебраться в новый дом. Я хочу с тобой быть чаще и чтобы ты не прислушивалась к голосам или шагам, — сказал муж, снимая ее с колена.
Они вышли за порог, и тут Адель заметила:
— А снег перестал падать.
Действительно, полная луна уже светила вовсю. Огромный круг обрамлял ее. Гедеминов заметил:
— Завтра будет сильный мороз. Смотри, на улице ни души! Давай, я тебя возьму на руки, а то действительно снова наберешь снега в валенки.
Он поднял ее и пошел к дому широким шагом. Адель обняла его за шею и тихо смеялась:
— Хорошо быть женщиной!»
* * *
Постепенно перебрались в еще не достроенный дом. Под новый 1957-й год собрались в гостиной: Гедеминовы всей большой семьей, граф Петр с женой, архитектор Ноздрачев с сыном и женой и скульптор Слюсаренко с женой.
Для князя Александра, со дня его побега из Парижа на фронт, это был первый Новый год в нормальных человеческих условиях. А для бывших узников и подавно. Они сидели за большим круглым столом, радуясь тому, как дети беззаботно бегают вокруг новогодней елки. Гедеминов сказал:
— Мы, все здесь сидящие, и те, кто выехал за рубеж, начинаем жизнь заново. Эрика с мужем, Эдуард с женой и сыном за рубежом. Мы с Аделью в новом доме с сыном и приемными детьми. Графиня Мари наконец может оставить метлу и жить нормальной жизнью, быть воспитательницей наших детей. Граф Петр персонально выставляется и перейдет на «вольные хлеба». И ваша семья, — посмотрел он на супругов Ноздрачевых, — и вообще, удачи нам всем в нашей новой жизни. Поднимем бокалы с шампанским и выпьем за 1957 год, за нашу маленькую колонию, за нас всех! — И Гедеминов первый осушил бокал.
* * *