Эркюль Пуаро полностью

– О чем ни спросишь там эхо... – повторила за ним Генриетта, затем произнесла тихо, почти про себя: – Ну конечно... так и есть... Эхо!

– Эхо? Что вы имеете в виду?

– Эта усадьба... Сама «Лощина»! Я почти поняла это раньше... в субботу, когда мы с Эдвардом отправились на прогулку к холмам. «Лощина» – эхо Эйнсвика! И мы все Энкейтллы! Мы не настоящие... не такие живые, каким был Джон! – Она снова повернулась к Пуаро. – Как жаль, что вы не знали его, мосье Пуаро! Мы все – тени по сравнению с Джоном. Джон был по-настоящему живым!

– Я понял это, мадемуазель, когда видел его умирающим.

– Знаю. Это чувствовал каждый. И вот Джон мертв, а мы – эхо! Мы существуем. Это, знаете ли, похоже на скверную шутку.

С лица Генриетты исчезла молодость, губы искривила горечь внезапной боли. Когда Пуаро спросил ее о чем-то, она не сразу поняла, о чем речь.

– Извините. Что вы сказали, мосье Пуаро?

– Я спросил, нравился ли вашей тете, леди Энкейтлл, доктор Кристоу?

– Люси? Между прочим, она мне кузина, а не тетя... Да, он ей очень нравился.

– А ваш... тоже кузен... мистер Эдвард Энкейтлл... ему нравился доктор Кристоу?

– Нет, не очень... но, в общем, он почти не знал его.

«Ее голос, – подумал Пуаро, – звучит несколько натянуто».

– А ваш... еще один кузен? Мистер Дэвид Энкейтлл?

Генриетта улыбнулась:

– Дэвид, я думаю, ненавидит всех нас. Он проводит время, заточившись в библиотеке, читает «Британскую энциклопедию».

– О! Серьезный юноша.

– Мне жаль его. У него тяжелая обстановка дома... Мать – человек неуравновешенный... инвалид. Единственный его способ самозащиты – чувствовать свое превосходство над окружающими. Если это ему удается – все в порядке, но иногда эта защита рушится, и тогда виден истинный Дэвид, легко ранимый и уязвимый.

– Он чувствовал свое превосходство над доктором Кристоу?

– Пытался... но, мне кажется, из этого ничего не получалось. Я подозреваю, что Джон Кристоу был как раз таким человеком, каким хотел бы стать Дэвид... В результате – он питал к Джону отвращение.

Пуаро задумчиво кивнул головой.

– Да... Самонадеянность, уверенность, мужество – черты сугубо мужского характера. Это интересно... очень интересно.

Генриетта ничего не ответила.

Сквозь каштаны, внизу у бассейна, Эркюль Пуаро увидел человека, который, наклонившись, казалось, что-то искал.

– Интересно... – снова тихо повторил Пуаро.

– Что вы сказали?

– Это кто-то из людей инспектора Грэйнджа, – ответил Пуаро. – Он как будто что-то ищет?

– Наверное, улики. А что еще могут искать полицейские? Пепел от сигарет, следы башмаков, обгорелые спички? – В голосе Генриетты была горькая насмешка.

– Да, они ищут все это, – серьезно ответил Пуаро, – иногда находят. Но настоящие улики, мисс Савернейк, в деле, подобном этому, обычно нужно искать в личных отношениях людей, связанных с преступлением.

– Я что-то не понимаю вас.

– Важны мелочи! – сказал Пуаро. Он сидел, откинув голову назад, полуприкрыв веками глаза. – Не сигаретный пепел или отпечатки резиновых каблуков, а жест, взгляд, неожиданный поступок...

Генриетта, резко обернувшись, пристально посмотрела на него. Пуаро почувствовал этот взгляд, но не повернул головы.

– Вы имеете в виду... что-нибудь определенное?

– Я думал о том, как вы, шагнув вперед, взяли револьвер из рук миссис Кристоу, а затем уронили его в бассейн.

Он почувствовал, что она слегка вздрогнула, но голос ее остался таким же ровным и спокойным:

– Герда, мосье Пуаро, довольно неуклюжий человек. В состоянии шока она могла бы выстрелить и, если в револьвере была еще пуля... поранить кого-нибудь.

– Однако было очень неуклюже с вашей стороны уронить револьвер в воду, не правда ли?

– Видите ли... У меня тоже был шок... – Генриетта помолчала. – На что вы намекаете, мосье Пуаро?

Пуаро выпрямился, повернулся в ее сторону и заговорил обычным деловым тоном:

– Если были отпечатки пальцев на этом револьвере... Я имею в виду отпечатки, сделанные до того, как миссис Кристоу взяла его в руки, было бы интересно узнать, кому они принадлежали... но этого мы теперь никогда не узнаем.

– Вы хотите сказать, что там были мои отпечатки пальцев, – тихо, но твердо сказала Генриетта. – Вы намекаете, что это я застрелила Джона и оставила револьвер около тела, чтобы Герда могла подойти и взять его... Вы на это намекаете, не так ли? Однако, если я так сделала, согласитесь, у меня хватило бы ума прежде всего стереть свои собственные отпечатки пальцев.

– Вы, мадемуазель, достаточно умны и понимаете, что, сделай вы так и не окажись на револьвере никаких следов, это было бы крайне странным! Потому что все вы накануне стреляли из этого револьвера. Герда Кристоу вряд ли стерла отпечатки пальцев до выстрела... К чему ей это?

– Значит, вы думаете, что я убила Джона? – медленно сказала Генриетта.

– Умирая, доктор Кристоу сказал: «Генриетта!»

– И вы считаете, что это было обвинением? Это не так.

– Что же в таком случае?

Генриетта, вытянув ногу, чертила носком туфли что-то на земле.