Песня-молитва то замирала, оставаясь на попечении голосов, начавших её, то восходила почти грозным рокотом сотен и сотен казачьих глоток к самым небесам, куда она и была посылаема. Эта была не простая песнь. И не простая молитва. Потому что исполняли её воины, шедшие на смерть, для которых вид монастырских крестов и высокой стены был знамением, нежданно явившимся в сумерках тёплого благодатного вечера. А вечер и вправду был сказочный. В такую пору, думали казаки, только усталых коней купать где-нибудь на быстрой песчаной отмели на Оке после утомительной службы. А им на смерть идти…
– Господь Бог благословен, поспешит нам Бог спасений наших…
И казалось в те недолгие мгновения: не только что человек, случайный путник или беженец из рязанских краёв, бредущий к Оке ради спасения от смерти и татарского плена, или воин, стерегущий московский берег и оказавшийся вблизи, – не только они замерли и трепетали, охваченные тем мощным и жизнеутверждающим пением, но и приречные деревья и травы, уже набирающие вечернюю росу, оцепенели в неизъяснимом торжестве наравне с людьми.
Ай молодца браты-казаки, думал атаман, взглядом подбадривая плывущих с ним в одном струге. На стенах, должно быть, знают, что православные на смерть идут, и тоже молятся.
А станица всё рокотала и рокотала:
– …даст силу и державу людем Своим!
Молитва подошла к концу, голоса над рекой истаяли, как догоревшие пудовые свечи. Казаки перекрестились на восточный берег, где в последних лучах солнца ещё сияли монастырские кресты, и стали молча усаживаться за вёсла. Атаман приказал торопиться, а значит, так тому и быть.
Уже потянуло вечерним холодом из пойменных болот и лощин, и туман потащило из оврагов на чистые луга. Вот-вот начнут развешивать синие сети ранние сумерки. И в это время впереди, может, в версте, может, и ближе расколол тишину густеющего вечера дружный ружейный залп. Так начинали дело стрельцы. Ермак это знал. Первый залп всегда дружный.
– К оружию! – скомандовал он. – Хода не сбавлять! Строй держать!
Залп немного погодя повторился, уже не такой ладный и согласованный. Уже видны были вспышки ручных пищалей. Огонь вели с левого берега. И река будто ожила. Заголосила сотнями голосов. Берега вздыбились, задвигались друг перед другом в своём противостоянии, будто не поделив во́ды, которые сразу почернели и уже казались враждебными, населёнными потусторонними силами, готовыми в любое мгновение схватить православную душу и тут же утянуть в преисподнюю, умертвить и больше уже никогда не вернуть на свет.
Засвистели стрелы, тяжёлым и частым горохом ударили в обшивку стругов и в деревянные щиты, заблаговременно переставленные казаками на правые борта. Ертаульный струг шёл, прижимаясь к московскому берегу. С него кричали:
– Свои! Братцы, свои! Не стрелять!
– Кто такие? – закричали навстречу.
– Откуда?
– Казаки! Казаки из Тарусы!
И тут же по левому берегу пронеслось:
– Казаки из Правой руки!
– Казаки подошли!
– Братцы, подмога прибыла!
А с правого берега неслись тучи стрел. Лохматые всадники свистом и улюлюканьем подбадривали коней, и те бросались с обрыва в воду и, отфыркиваясь, плыли к стремнине, поблёскивая драконьими спинами и храпами с раздутыми, перепуганными ноздрями.
– Руби басурман! Браты! – взревели струги.
– Бей-убивай!
Ударили ручные пищали. Один залп. Другой. Потом пошли вразнобой, но довольно часто, так что временами сливались в единый гул. Вспышками озарились берега, поверхность воды и даже тёмная трава. Казаки рубили саблями плывущие лохматые шапки, кололи копьями, как сомов, внезапно вылезших из пучины на свет факелов в своём несметном количестве.
Сразу две стрелы ударили в Ермака. Одна сбила набок шлем. Другая толкнула в плечо. Ни одна не причинила вреда, но обе плеснули в него, как кипятком, яростью и азартом закипевшего боя. Он перегнулся над бортом и несколько раз полоснул по оскаленному рту, по сверкающим, как у дикого зверя, косым глазам, пока лохматая шапка не исчезла в чёрных водах вспенившейся реки. «Ногайцы!» – догадался он. И по крикам, по тому волчьему вою и ястребиному свисту, который накатывал с правого берега, по командам, подаваемым десятниками и сотниками своим нукерам, понуждая их смело идти на переправу через брод, Ермак окончательно понял: «Ногайцы! Сторо́жа или основное войско, пока разобрать нельзя. Но в силе немалой. И по тому, как смело бросаются в воду, на ертаульный отряд не похожи».
Ермак подал команду, и струги выстроились в три колонны. Теперь никто из ногайцев не мог пробиться через плотный строй казачьих судов. Те, кто прорывался через первый ряд, попадал под сабли и топоры второго. А выживших и раненых добивали в третьем ряду. Матвей Мещеряк рычал где-то на другом конце плавучей станицы, держал строй, подбадривал казаков.
