Ермак вошёл в шатёр. Князь был не один, и атаман поклонился всем, бывшим здесь, но тут же вскинул быстрый взгляд и выделил среди знатных воинов одного, отметив, как похож молодой воевода на своего отца князя Петра Ивановича. Девять лет назад Ермак со своими казаками стоял под Полоцком в войске князя Шуйского, а ещё раньше с ним же ходил на Казань. Оба дела оказались трудными, казаки потеряли многих своих товарищей, оплакали многих своих есаулов, но и трофеи оказались богатыми. Ермакову службу, его твёрдость в бою и надёжность в походе заметил сам царь. А слово за него замолвил не кто иной, как воевода Пётр Иванович Шуйский, бывший в большом почёте у Грозного. Шуйские не состояли в опричнине, но в этом и не было необходимости. Старинный род, происходивший от Рюрика, давал его отпрыскам достаточную защиту и ставил их на недосягаемую высоту в местнических спорах. Поэтому Шуйские всегда занимали высокие посты и при государе, и в войске. Даже в самую лютую пору опричнины, когда летели о-го-го какие высокие головы, род Шуйских не потерял ни одного человека. Основатель Свияжска, герой взятия Казани, главный управитель казанских и черемисских дел, князь и боярин Пётр Иванович в 1558 году возглавил русскую армию в Ливонской войне. Начало той долгой войны было удачным, победным. Русские полки действовали решительно. В короткое время были захвачены города Юрьев, Полоцк, Ям, Копорье, всего числом около двадцати, среди которых были мощные крепости. Пожалуй, самой тяжёлой была осада и взятие Полоцка. Под его стенами и на самих стенах Ермак потерял многих товарищей, но там же и прославился.
Шуйский всем напоминал отца. Тот же высокий рост, которому не хватало разве что дородности батюшки, та же широта плеч, на которых лежали тщательно подогнанные доспехи, те же спокойные движения и такой же неторопливый взгляд из-под густых, но ещё по-юношески тонко очерченных бровей.
Когда Ермак вошёл и ступил на пёстрые ковры, разостланные на всю ширину шатра, Шуйский оставил круг своих собеседников и шагнул к нему навстречу, окинул взглядом и приветствовал такими словами:
– В добрый час ты прибыл на наш берег, атаман!
Ермак снова сдержанно поклонился, теперь только ему, воеводе.
Шуйский, не в силах сдержать себя, обнял атамана и поблагодарил его за то, что его струги с пищалями прибыли на брод вовремя. Туго пришлось бы детям боярским и стрельцам, опоздай ермаковцы ещё на час.
– Они не уйдут, – сказал Ермак. – До рассвета попытаются ударить снова. Здесь или в другом месте. Я послал разъезд на тот берег, к засекам, а вниз и вверх по реке пустил ертаульные струги с затинными пищалями. Казаки сейчас не спускают глаз с берегов, князь.
Со стороны брода доносились голоса, но это были не голоса боя, не рёв атаки, не свист клинков. Стучали топоры, скрипели телеги. Сторожевой полк и приданные казаки укрепляли берег, готовясь к тому, что степняки вот-вот снова бросятся на их заставы с целью отбить Сенькин брод, чтобы дать возможность основному войску Девлет Гирея беспрепятственно переправиться на московский берег, перетащить через мель «большой наряд» и многочисленный обоз.
– Мои разъезды рыщут по всему берегу от Коломны до Тарусы. Как бы не перестрелялись с твоими казаками.
– Не перестреляются. Те, кого я послал, и ночью татарина, а либо ногая за версту разглядят.
– Это ж кто такие?
– А татары. – И Ермак усмехнулся; в густых смоляных усах утонула усмешка атамана, но воевода, хоть и тускло горели свечи, расставленные по всему шатру, усмешку атамана всё же рассмотрел.
– Татары?
– У меня, князь, всякий люд копьё носит. Есть и татары. И башкирцы. И кыпчаки есть. И черемисы. И которые из заморщины тоже со мной.
– Крещёные?
– Есть и крещёные, есть и нехристи. Всякие. Да ты, князь, в моём войске не сомневайся. Пусть он хоть трижды татарин или черемисин, а, прежде всего, казак в нём сидит надёжный. А кто не окрещён, завтра, а либо после дела попа приведём, окрестим без принуждения.
Разговаривали они недолго. Перетолковать успели, кажется, обо всём. И о том, как дальше отстаивать Сенькин брод и окрестные перелазы, и о запасах пороха для огненного боя, и о подмоге, которая в количестве ста казацких сабель вот-вот должна подоспеть из Тарусы. И теперь Ермак, возвращаясь к стругу, думал вот о чём: на нём был доспех, давно, ещё в Полоцке, подаренный воеводой князем и боярином Петром Ивановичем Шуйским. Сынок, конечно же, знавал о подарке и о том, что кольчуга стоит табуна добрых коней. А теперь она, княжеского достоинства, на плечах простого казачьего атамана…
По ту сторону брода замелькали факелы, послышались знакомые голоса. Голос подавал Ермилко Ивашкин. Ему тут же отозвались с московского берега. По голосу казака Ермак догадался, что сторόжа, посланная на ногайский берег, возвращалась не с пустыми руками. Так оно и случилось. Чтобы не переполошились стрельцы и по ошибке не дали залп из пищалей, казаки на том берегу надели на пики лохматые шапки и махали ими – верный знак, что идут свои.
