Вначале на освещённое факелами мелководье из ночной темени, как из преисподней, Ермакова сторожа выгнала небольшой, голов в двадцать-тридцать табун приземистых ногайских лошадок. Все они были осёдланы. В тороках некоторых были увязаны доспехи, видать, наскоро содранные с настигнутых и порубанных степняков, какие-то торбы и перемётные сумы, что-то неаккуратно прибранное волочилось по воде. По этим трофеям нетрудно было догадаться, что добрались станичники и до обоза. Потом стали выезжать из вязкой, маслянистой, как берёзовый дёготь, темени и сами казаки.
– Никого не потеряли? – уже на середине реки окликнул свою сторожу Ермак.
– Слава Христу, батько, ни единого. Только Креню ухо стрелой разорвало.
– Из седла не выпал?
– Держусь, батько, – ответил из вязкого ночного дёгтя, в котором, казалось, увязал даже сильный голос, сам Крень.
На струге сдержанно рассмеялись. Им ответили оба берега. На московском даже притихли и на время оставили работу у плетней. Стрельцам и послужильцам[11] любопытно было послушать, о чём гуторят эти лихие люди, многим схожие с татарами, особенно одеждой и оружием, да и всем обличием тоже. Только вот речь у них была русская, да поверх кольчуг у иных поблескивали серебряными слезинками православные кресты.
Ногайские кони жадно и протяжно цедили воду на отмели. Отфыркивались, вскидывали головы и, блестя глазами, смотрели туда, откуда их только что пригнали, будто понимали, что произошло с их хозяевами, и тосковали по ним.
Черкас Александров со своей сотней прибыл к Сенькину броду, когда там всё уже затихло и песок впитал, всосал своими влажными губами последние капли крови штурмовавших переправу и оборонявших её. Только из сырого оврага, куда наспех свалили тела порубанных и поколотых саблями и копьями, несло распахнутой и быстро мертвеющей плотью. Казацкие кони с непривычки храпели и шарахались по сторонам, потом затихли.
Не успела новоприбывшая сотня стряхнуть с себя пыль неближней дороги, а кони напиться ночной чёрной воды, как на том берегу раздался гул, от которого у бывалых воинов кровь стынет в жилах, руки тянутся к оружию и пальцы судорожно ощупывают ребристые рукоятки сабель и древки пик.
Ермак встал, шагнул от костра в тень и, вслушиваясь в дальний гул, природа которого была хорошо понятна и ему, и обступившим его казакам, сказал:
– Ну, недолго ж мы ночевали… – И, повернувшись к Черкасу Александрову: – Отгони коней и занимай тын вон там, по левую руку, у самой воды. Имей в виду: там, перед тыном, неглубоко, жеребец яйца не замочит, там они и перескочили, туда и теперь попрут. А коней далеко не угоняй, пусть под рукой будут. Но никому этого не говори. Пусть знают, что в трудный час ни в седло вскочить, ни за стремя схватиться возможности не будет. Пошли людей, чтобы встретили табун и кош.
– А ежели обойдут, батько? Как в прошлом годе было? Что тады? – Голос казака, стоявшего за спиной Ермака, был переполнен тревогой.
– Не дрожи, овечий хвост, волк ещё далёко, – усмехнулся Ермак и повернулся к казаку: – А ты спроси, Ермилко, свою левую руку, как она, не выронит ли саблю, когда на тебя татарин навалится? Сабелькой-то по-прежнему левой правишь?
– Так и есть, шуйцей.
– Ну так попытай свою шуйцу, она близка к сердцу, куда ближе десницы.
– Рука тверда, батько, сабли не выпустит.
– Видишь, Ермилко, какая мудрая у тебя рука. В другой раз, ежели какое сомнение нападёт, у неё совета и спроси. А атамана не тревожь.
Ермак отдал распоряжения другим атаманам и велел стругам с пушками затаиться в верболозах по правую и по левую руку от стрельцов, послужильцев, дворян и пеших казаков, засевших в ожидании врага за тынами перед бродом.
Князь Шуйский и его свита уже были в сёдлах. Поблёскивали их дорогие доспехи. Всхрапывали кони, ещё не успевшие отдохнуть. Шуйский после первой рубки, в которую кинулся как простой воин, в самую гущу, переменил коня. Теперь под ним была серая в яблоках кобылка с нервными ноздрями. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, похрустывала сухим песком. Князь поглаживал обшитую сафьяном и вызолоченную луку седла, низкую, удобную в схватке, и тоже был неспокоен. Слишком малочислен его полк, чтобы удержать брод, если ногаи бросят на него хотя бы тысячу всадников. А так оно и будет. Первую волну отбили, а там было не меньше трёх-четырёх сотен. И теперь они вмале на брод не сунутся. Так думал Шуйский, ещё и ещё раз окидывая взглядом изготовившихся к схватке дворян, стрельцов и казаков. А Ермак, вон каков, всякий раз встаёт в ряд с простыми казаками и управляет боем оттуда, и сам берётся и за саблю, и за копьё, и за всё, что есть под рукой и чем способно было упокоить врага.
Уже слышно стало, как гремели на том берегу копыта, и можно было различить отдельные крики ногаев. Кричали десятники и сотники, должно быть, стараясь удержать строй своих воинов, чтобы к реке они вылетели широкой лавой, благо пологий берег это позволял, и чтобы не теснили друг друга, когда ступят в воду, и не замедлили движения задних рядов.
