Это – к размышлениям о том, по своему ли почину, то есть по решению ли круга или по царской воле (Строгановых в расчёт можно не брать) ермаковцы вскоре покинут Пермский край и устремятся через Уральские горы в Сибирь. В иные моменты приговор круга ставился выше царского слова.
Казань долго оставалась той скалой, которая нависала над крепнущим Московским царством с востока после распада Большой Орды. К тому же скала эта перекрывала важнейшую, как сейчас бы сказали, логистическую артерию, связывающую русские города и городки с Бухарой, Дербентом, Персией, Индией. И вот наступил момент, когда Иван IV мощью своих полков и союзников решил уничтожить, раздробить эту скалу и открыть Волгу для Москвы, для своих городов и городков, для купцов, для развития на пущую пользу своего царства рыбных ловель и безопасного хлебопашества по берегам великой реки.
По свидетельствам историков, под руку Сусара Фёдорова собралось немалое войско. Пришли днепровские казаки, севрюки, запорожцы, донцы, гребенские и яицкие, рязанские и воронежские, волжские и иные многие.
В ту ночь под крутым берегом Волги в зарослях верболоз казаки, не занятые караульной службой и пренебрегшие сном, сгрудились у одного из костров. Все уже отведали кулеша, запили сытную еду квасом и слушали повесть старца Ларюшки о Казанском взятии. Никто не умел рассказывать старые истории о подвигах казаков так, как Ларюшка. Его рокочущий голос, никак не соответствовавший его чину, буквально завораживал слушателей.
– И вот, братцы казаки, уже несколько дней стоит царское войско под стенами Казани, и многие приступы не принесли москве победы, а только новую и новую кровь. Пали на стенах и многие наши братья казаки, и приняли на небесах венцы вместе с мучениками от Христа, бога нашего, и записаны имена их у нас во вседневные синодики вечные, и поминаемы каждый день в святых соборах церковных в нашем вольном краю и даже в Москве и иных городах митрополитами, и епископами, и попами, и диаконами на литиях, и на панихидах, и на литургиях. Живые же, сохранённые Богом и не убитые погаными, хранят эти славные имена в своих сердцах.
Вздрогнул Ермак от этих слов старца, и перед его взором, словно смутно отражённые в волжской воде, проплыли чередой лица атаманов, есаулов и рядовых казаков, его товарищей, погибших и умерших от смертельных ран, полученных тридцать лет назад здесь, на стенах Казанской крепости и за стенами в самом городе. Оставила та жестокая битва шрамы и на его теле, но уже тогда рука его была тверда и отводила верным клинком смертельные удары. Ведь и на той стороне, в стане врагов, были искусные поединщики и богатыри. Но Бог словно берёг его, в ту пору рядового казака, для большого, государственного делания.
– Видя, что не ладится у государева войска и новый приступ, – продолжал свою повесть старец Ларюшка, – атаман Сусар Фёдоров говорит Ивану Грозному ту речь, с которой уже подходил к нему. И тогда, видя, что казаки знают, что говорят, царь повелевает подкатывать в глубокие подкопные рвы под крепкие казанские стены бочки с порохом. И Сусар со своими донцами и черкасами, и со многими иными кинулись исполнять волю государя. А был тогда день субботний, и праздник Владычицы нашей Богородицы – честного Её Покрова. И вот уже прошёл день субботний и забрезжил день Преславного Христова Воскресения, день всемирной радости и памяти святых великомучеников Киприана и Устины. В царском полку в походной шатровой церкви пели заутреню. Русское войско, каждый, кто носил копьё или бердыш, меч или протазань, – все, где бы его ни застал этот час, возносили молебны господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице, и всем святым небесным силам, и великим русским чудотворцам, и всем святым небесным силам на одоление. Сам же государь Иван Васильевич перед иконостасом, освещённым многими свечами, непрестанно творил земные поклоны и бился головой оземь, и часто ударял себя руками в грудь, и рыдал, задыхался и всхлипывал, и обливался горючими слезами, прося того же. Молились и братья наши казаки, а особенно горячо Сусар Фёдоров и атаманы. И вот, дети мои, братцы-казаки, сотворивши последние молитвы, войско взялось за оружие. А Сусар со своими атаманами, есаулами и простыми казаками кинулись во рвы.
Молодые казаки замерли, так что блики костра играли на их лицах и одеждах, как на неподвижных береговых камнях, а старики тихо шептали: «Так оно и было, Ларюшка, правда твоя…» Старец же, видя, какое сильное впечатление производят его слова, рокотал уже во всю мощь своего голоса и души:
