В рот мне полилась божественная при моей жажде жидкость - чуть тёплый травяной сбор, во вкусе которого преобладал шиповник. Оторвавшись от носика чайника, я перевёл дыхание.
- Как себя чувствует твой спутник, - с трудом ворочая языком, спросил я девушку.
- Это мой дедушка, - глаза Мэй наполнились слезами. - Ему очень плохо. Надо пулю доставать, иначе начнётся заражение, а ваши целители мужчина и женщина этого не делают. А я им объяснить не могу, они меня не понимают. Никто здесь не понимает.
Мэй Лин закрыла лицо руками и заплакала громко и навзрыд. В это время в палату вошла Мария-Марфа.
- Очнулся, казак? Опять в шаге со смертью разминулся? - Мария подошла ко мне и положила руку на лоб, проверяя температуру. - Пулю из плеча тебе извлекли. Повезло, она сначала в рюкзак тебе попала, покрошив там содержимое и только потом уже на излёте до тела добралась. Глубоко и не вошла. Сычёв пулю достал, рану хорошо прочистили. Жара у тебя нет сейчас. Так что глядишь, через пару недель на ноги встанешь, а месяца через два о ране и забудешь. Везучий ты, Тимофей. Бог тебя любит! А девчонку, зачем до слёз довёл?!
- Это не я. Она плачет, что деду её помощь не оказывают, пулю не вынимают. А её здесь никто не понимает.
- А ты что же её понимаешь? Отец Александр пытался с ней объясниться, но не смог. Китайского языка он не знает, а тех, что батюшка знает, девчушка не понимает.
- Она не из Поднебесной, а из королевства Чосон. Разговариваем мы с ней на английском языке, который она знает. И что там с её дедом?
- Что с дедом, что с дедом?! Боится Сычёв пулю из него извлекать. Глубоко сидит рядом с почкой и позвоночником. Телеграфировали в Благовещенск о ваших с Ромкой очередных подвигах и о раненом. Но не думаю, что кто-то врача пришлёт. Да и не доживёт дед до приезда врача.
Внимательно слушающая наш разговор Мэй попросила рассказать ей, о чём мне поведала Мария. Услышав мой пересказ, Мэй решительно сказала, что пулю достать можно. Она видела рану у деда, когда помогала его перевязывать. Дед у неё был известным врачом и многому её как внучку научил. Она готова помочь сделать операцию по извлечению пули. Всю эту сумбурно изложенную информацию я довёл до Марии.
Сычёва удалось уговорить на проведение операции с дедом Мэй через час, при этом основным аргументом был факт, что раненый всё равно умрёт, если ему не вынуть пулю. Но при операции он умрёт быстро, а если пулю не вынуть, то от сепсиса - 'заражения крови' будет умирать долго и мучительно.
Ещё через час, который ушёл на подготовку, в операционной собрались Сычёв, Марфа, Мэй. На операционном столе, на животе лежал обнаженный по пояс дед девушки, которому Мэй влила в рот и заставила проглотить несколько минут назад какую-то настойку, сказав, что это опиум. В качестве переводчика Сычёв и Мэй дотащили в операционную меня и разместили полулёжа на лавке, подложив под спину и голову несколько подушек. Инструмент для операции по необходимости был заточен, прокипячён, нить с иглой лежали в крепком самогоне двойного перегона.
Операция началась. Я переводил слова Мэй, которая руководила операцией, а через некоторое время она отобрала нож и щипцы с вытянутыми зажимами у Сычёва, и сама продолжила ковыряться в спине деда. Через несколько мгновений с торжествующим криком она подняла вверх щипца с зажатой в них пулей. После этого в дело вступила Марфа, зашив рану, а дальше я уже не видел, так как потерял сознание. Крови, видимо, я потерял много, переводил слова Мэй, находясь в каком погранично-плавающем состоянии. А как она пулю вытащила, расслабился и уплыл.
Следующие пару дней я то приходил в себя на короткое время, то уплывал в какой-то сон забытье. Как позже узнал, Мэй давала мне с питьем немного опиума, которое и приводило меня в такое состояние. Дед Мэй лежал на соседней кровати, и девушка ухаживала за нами обоими. Единственно, мои естественные надобности обслуживала пожилая женщина из орочей, которая за совсем мизерную плату убиралась в фельдшерском пункте, ухаживала за больными, обстирывая, обмывая и вынося утки за ними.
Через три дня, когда дед Мэй отошёл от воздействия опиума, я с ним впервые поговорил. Кроме английского языка Ли Джунг Хи, так звали деда девушки, хорошо изъяснялся на немецком и французском. Кроме этого говорил на китайском, двух или трёх его диалектах, корейском и японском. Немного изъяснялся на русском. Продвинутым дед оказался. Для общения мы выбрали английский, который был мне наиболее знаком, а также на нём понимала и говорила Мэй.
Из разговоров с Джунг Хи я узнал, что он был придворным врачом в королевском дворце двадцать шестого короля династии Чосон вана Коджона. Это тёплое местечко ему удалось получить по протекции друга детства отца Коджона Ли Хаын, более известный по своему почётному титулу Тэвонгун или Великий принц. Пятнадцать лет длилась спокойная служба Джунг Хи, пока он не попал в жернова дворцовых интриг королевы Мин.
