Потом ждала Анастасию Егоровну и её десяти- и семилетнего сыновей тяжёлая эвакуация в кемеровские края. Маленький городок, барак на окраине, швейная фабрика, где, с небольшими перерывами на сон и еду, Анастасию Егоровну ждали: таблицы размеров лекал, мел, скользящий и оставляющий белый след на защитного цвета полотне, полочки, спинки, две верхние половинки рукавов, две нижние половинки рукавов, воротник, манжеты – и стрёкот швейных, тогда ещё ручных, машин: воюющей стране нужные были солдатские гимнастёрки. Сколь же она их настрочила в своей жизни?.. Не счесть… А поздно вечером – скудный ужин для двоих сыновей-подростков, – картошечка, капусточка, хлеб чёрный и жёсткий, потом травяной чаек – соседи, местные, поделились небольшим пакетом из своих запасов. Потом стирка, а если весна, лето или осень – огородик, все втроём копались, и, наконец, – тяжёлый сон, в котором – опять лекала, мелки, зелёные полочки, спинки, манжеты, а потом лунки для картошки или же – стирка-готовка. Иногда снился муж, но как-то тревожно, смутно, его образ был нестоек, он превращался то в старшего Витюшку, то в младшего Серёжку, то снова становился собой. А сыновьям своим из обрезков, с разрешения начальства, она тоже сшила гимнастёрочки. Сшить гимнастёрку может теперь хоть во сне… Письмо… Ну что может быть в этом письме? А вдруг?
Не беги, не беги, Тася! Завтра зайдёшь за письмом из военного архива. Завтра все узнаешь! Анастасия Егоровна снова сбавила шаг, потёрла занывшее сердце.
А ведь Гришу Лёнечка только по фотографии знает: по той, её любимой – где он с друзьями в цехе, а из бокового кармана Гриши торчит новенький штангенциркуль – словно железная птичья головка с клювом. Тогда их, Гришу с друзьями, наградили путёвками. И Тася с мужем поехали к морю – он учил её плавать, говорил, что в солёной воде не тонут, – специально придумал, что бы она не боялась… Эх, да что вспоминать, травить себя. Завтра, завтра…
Вечером, лёжа в постели, в своей маленькой узкой комнатке, Анастасия Егоровна слушала, как возится за стеной внучок, забавляется новой игрушкой. Вот заскрипел ключик, вот покатились колёсики по полу.
«И хорошо, что не взяла сегодня письмо, – думала Анастасия Егоровна, – праздник сегодня у нас с Лёнечкой – такая игрушка. А так бы расстроилась. А может, в письме этом… да нет, двадцать лет прошло… а вдруг?».
Она тяжело вздохнула, поохала негромко. «Завтра, может, все и узнаю, а сегодня… верить буду».
Дверь скрипнула… Да нет, это треск мотоцикла… Лёнечка заводит ключом… вот скрежетнула передача – и вдруг они с Гришей покатили бесшумно по белому, как сахар или свежий снег, песку. Гриша что-то говорит, но голоса его не слышно, Тася только видит, как отбрасывает белый песок переднее колесо мотоцикла. Она сидит позади мужа, обняв его за талию, в левую руку её вдавился штангенциркуль – но вдруг этот мирный инструмент превращается в маленькую косу с красным черенком, и эта страшная коса – да ведь это Коса Смерти! – оцарапывает, а может быть, обжигает Тасю, она одёргивает руку и падает с мотоцикла на белый песок… А мотоцикл с Гришей и этой косой-посланницей мчится дальше к серой, тяжёлой реке, текущей сквозь белую пустыню, и паромщик уже машет рукою: поднажми, браток, крутани ручку газа, пора!
…Анастасия Егоровна встрепенулась, села на кровати, потёрла сердце, взяла с блюдечка, стоящего на стуле, кусочек рафинада, откупорила пузырёк с жидким валидолом… Губы её дрожали.
Заскрипела дверь, показалась улыбающаяся ушастая голова с русым чубчиком.
– Ба, там пружина?
– Что?
– В мацикле пружина?
– А… Ну да, пружина. В мо-то-цик-ле – пружина… О хос-поди, – Анастасия Егоровна держала в руке кусочек раскисающего от валидола сахара, покачивала головой из стороны в сторону. – До утра бы дожить… Пружина, да. Ложись-ка ты спать, мотоциклист… Завтра всё, завтра…
Она дождалась, когда внук угомонится и заснёт, и долго смотрела на скользящие по стенам комнаты полосы света от фар грузовиков, потом на тикающие ходики с двумя гирьками. Эти гирьки, казалось, всё сильнее и сильнее давили ей на сердце, и она мечтала лишь о том, чтобы дожить до утра, и тогда откроется почта, и тогда, возможно, откроется правда, которую она так ждала и так боялась последние двадцать лет.
Но гирьки давили на сердце тяжело и остро… Ох, как больно они давят…
И вот она уже снова мчится к серой реке по белому песку на мотоцикле, теперь уже одна, неумело рулит; на фаре флажком взметнулась маленькая коса с красной ручкой, а Харон-паромщик издали уже торопит Тасю, машет рукой: поднажми, сестрица, крутани ручку газа, пора отчаливать…
День первый.
