– Тась, а Тась! – потянула её за рукав Антонина, соседка по длинному рабочему столу, за которым сидели швеи.
– Тася, – округлив глаза, торопливо рассказывала Антонина, сидя боком на стуле, – слыхала, Тася, как спаймали… этова… ну, шпиёна! На Буденовской, рядом с хлебным!
– Да что ты говоришь! – удивилась новости Анастасия Егоровна. – Какого ещё шпиона?
– Американского, конечно… или который от Гитлера остался… точно не знаю! – ответила Антонина с придыханием, радостная, что произвела впечатление. – Слышь, Тася, шпиён-то, гадина, всю обстановку из дома вынес: и радио, и шкаф, сервиз и этот… аккордиён… ещё велосипед детский укатил, фашист такой!
– Сама ты «шпиёнка», – отмахнулась Анастасия Егоровна от глуповатой подружки, – сама трындишь абы что – как твой аккордиён…
Вал загудел.
Под этот гул-подвывание, под стрёкот швейной машинки и шуршание кроя «спецух» Анастасия Егоровна думала о том, как вечером вручит она игрушку внуку. Вот она заходит во двор двухэтажного дома. Во дворе – жухлые ирисы-петушки и отжившие свой короткий век осенние листья. В песочнице ковыряется пятилетний Лёнечка. Бежит внучек к ней:
– Бабулька!
Хочет броситься к ней на шею, а она, как обычно, добродушно-ворчливо предостерегает:
– Не вешайся только, спину после не разогну.
А потом скажет:
– А я тебе гляди чего принесла. Вот ты сюда ключик приладь, потом заведи, а он сам и поедет…
Анастасия Егоровна представляет себе, как по присыпанному серой пылью деревянному ободу песочницы катится заводной мотоциклист, а Лёнька хлопает в ладошки.
Последний раз дёрнулся и затих на верёвочке жёлтый слоник (подарок внука, висевший на маленькой присоске, на перегородке между рабочими местами). Остановился и замолчал общий вал. Смена закончилась.
Анастасия Егоровна со своей сумкой из кожзаменителя, где в коробочке затаился заводной мотоциклист, шла домой.
– Егоровна! Егоровна-а!
Она обернулась – к ней через полупустую дорогу спешил почтальон Ваня, маленький худой старичок, чуть перекошенный от тяжёлой чёрной сумки с письмами и газетами.
– А, Ваня. Ну чего?
– Письмо тебе, Егоровна. Охвициальное.
– Чего бормочешь?
– Охвициальное, говорю, письмо. Из… как его?.. архива чего-то там…
– Из архива? – Анастасия Егоровна встрепенулась. – Давай.
– На почте осталось. Доплатное оно… письмо твоё. Зайдёшь? Сегодня пятница… а ты успеешь, ещё пятнадцать минут открыто. Там тебе, кажись, десять или пятнадцать копеек надо заплатить. Нет, кажется двадцать… Или, подожди, десять? – Ваня задумался, теребя брезентовый ремень своей сумки.
Но Анастасия Егоровна его уже не слушала. Она быстро достала кошелёк, раскрыла его: ни копейки. Вот ведь подвела старая привычка – брать с собой только нужную сумму. Копеечка в копеечку, – сегодня это были деньги на обед и на игрушку.
Письмо, письмо… Что в нем? А главное – жив, нет? На земле или в ней? Да нет, наверное неживой уже Гриша, отозвался бы за столько лет-то. Почти двадцать годков как война закончилась, а от него ни слуху ни духу. Пропавший без вести… Может, все-таки будет весть?…
Раздосадованная Анастасия Егоровна выругала себя вслух негромко:
– Тьфу ты, ядрица мочёная, ну чего двадцать-то копеек не взяла!
– Не взяла… – почтальон Ваня погрустнел и сочувственно смотрел на Анастасию Егоровну.
Она промолчала. Кивнула почтальону, пошла дальше.
– Тась, слышь, Тася! – послышался голос догнавшей её, немного запыхавшейся Антонины. Та сияла от радости, ей тоже достался заводной мотоциклист, несла сыну-школьнику. – Пойдёшь в продуктовый?
– Не, не пойду. Я, Тоня, – Анастасия Егоровна шутливо-строго посмотрела на глуповатую Тоню, насупилась, выдержала паузу и заявила: – Я пойду в райком – за пайком!
– Ой, упаду сейчас, держите! За пайком в райком она наладилась! Да ладно врать-то! – Тоня хохотнула, а после обиженно поджала губы.
Анастасия Егоровна отмахнулась. Шутить больше не хотелось. Она заспешила в сторону дома, потом осадила себя – да нет же, не успеет она сегодня на почту, зачем бежать за этими копейками… И не попросит она их у той же Антонины – не велит характер, ставший почти мужским, наверное, с того первого дня эвакуации, когда немцы попёрли, а на Барановическом вокзале её с двумя малолетними детьми чуть не задавили в начавшейся панике…
Говорят, под Осовцом в 41-м крошили наших страшно… Мало кто живой остался… Вот и Гриша там был, в окружении.
