Впрочем, вот вам фрагмент из письма Есенина литературоведу и критику Разумнику Васильевичу Иванову (Иванову-Разумнику), датированного маем 1921 года. Фрагмент приводится без комментариев, которые здесь излишни: «По-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им, не сумел отойти от его голландского романтизма. Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки всех приходимцев, в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров в нашем языке. Блок – поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет почти никакой фигуральности нашего языка… У Клюева они очень мелкие (“черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи”, “Зой ку-ку загозье, гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья”, “туча – ель, а солнце – белка с раззолоченным хвостом” и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что “слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем”».
Дальше в этом письме достается и Пушкину, и Маяковскому… «Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка», – признается Есенин. А в 1924 году он напишет в стихотворении «На Кавказе»:
Такие вот дела. Пожалуй, прав был бельгийский символист Эмиль Верхарн, сказавший, что «у каждого поэта должен быть свой персональный рай, иначе получится ад».
В наше время Николая Клюева мало кто помнит, но в начале прошлого столетия он был широко известен в литературных кругах. Александр Блок называл Клюева «провозвестником народной культуры», а Андрей Белый находил, что «сердце Клюева соединяет пастушескую правду с магической мудростью». Весьма выспренно о Клюеве, сыне урядника из Олонецкой губернии, высказался Осип Мандельштам: «Клюев пришел от величавого Олонца, где русский быт и русская мужицкая речь покоятся в эллинской важности и простоте». Да и сам Николай Алексеевич умел попиариться, рассказывая о себе различные небылицы. Представление о его творчестве может дать фрагмент стихотворения, посвященного Валентине Брихничевой, супруге давно (и вполне заслуженно) забытого поэта Ионы Брихничева:
Осенью 1907 года Клюев отправил свои стихи Блоку и удостоился благосклонного отзыва, а также помощи в публикации. Если поэтическая слава Клюева началась с Блока, то почему бы с него не начаться и поэтической славе Есенина? И почему бы не набраться у Клюева ума-разума вкупе с опытом? Есенину весьма импонировал образ бесшабашного рубахи-парня, но маску не следует путать с сутью – на деле наш герой был целеустремленным, здравомыслящим и крайне расчетливым человеком, к которому как нельзя лучше подходил принцип «семь раз отмерь – один раз отрежь». Приказчицкий сын и внук сельского богатея, пусть и разорившегося… Гены – наше всё!
И вот еще из воспоминаний Всеволода Рождественского – о знакомстве с Есениным: «Весна 1915 года была ранняя, дружная – не в пример многим петербургским веснам. Город дымился синеватым, хмельным отстоем свежести и тревожных ожиданий… В просторной комнате “толстого” журнала было уже немало народу… Я отыскал свободный стул и сел в стороне… Скрипнула дверь. Посередине комнаты остановилась странная фигура. Это был паренек лет девятнадцати, в деревенском тулупчике, в тяжелых смазных сапогах. Когда он снял высокую извозчичью шапку, его белокурые, слегка вьющиеся волосы на минуту загорелись в отсвете вечереющего солнца. Серые глаза окинули всех робко, но вместе с тем и не без некоторой дерзости. Он стоял в недоумении. Сесть было некуда. Никто из находившихся на диване не пожелал дать ему места. На него поглядывали равнодушно. Очевидно, приняли за рассыльного или полотера. Паренек заметил мою потертую студенческую тужурку и решительно направился ко мне через всю комнату.
– Не помешаю? – спросил он просто. – Может, вдвоем поместимся? А?
Я подвинулся, и мы уселись рядом на одном стуле. Мой сосед неторопливо размотал пестрый домотканый шарф и покосился на меня. Широкая, приветливая улыбка раздвинула его губы, сузила в веселые щелочки чему-то смеющиеся, чуть лукавые глаза.
– Стихи? – спросил он шепотом и ткнул пальцем в рукопись, оттопыривавшую мой карман.
– Стихи, – ответил я, тоже почему-то шепотом и не мог удержать ответной улыбки.
– Ну, и я того же поля ягода. С суконным рылом да в калашный ряд.
