«И вот между пиджаками, визитками, дамскими декольте твердо и уверенно пробирается Николай Клюев, – вспоминал Иван Розанов. – У него прямые светлые волосы; прямые, широкие, спадающие, “моржовые” усы. Он в коричневой поддевке и высоких сапогах. Но он не один: за ним следом какой-то парень странного вида. На нем голубая шелковая рубашка, черная бархатная безрукавка и нарядные сапожки. Но особенно поражали пышные волосы. Он был совершенно белоголовый, как бывают в деревнях малые ребята. Обыкновенно позднее такие волосы более или менее темнеют, а у нашего странного и нарядного парня остались, очевидно, и до сих пор. Они были необычайно кудрявы… Костюмы их мне показались маскарадными, и я определил их для себя словами: “опереточные пейзане” и “пряничные мужички”. Тогда-то и вспомнился мне римский кинематограф и русские революционеры в кучерских кафтанах, остриженные в кружок. Конечно, не в таком костюме ходил Есенин, когда год или полтора тому назад посещал университет Шанявского, где, кажется, усердно занимался. Впоследствии к этой стилизации я отнесся более терпимо. Надо принять во внимание, каково было большинство публики, перед которой они выступали. Тут много было показного, фальшивого и искусственного…»
Впоследствии впечатление Розанова о Есенине изменилось: «Когда я в 1920 году познакомился с Есениным [речь идет о личном знакомстве], он решительно ничем не напоминал того “пряничного мужичка”, каким я увидел его впервые четырьмя годами раньше. Я стал присматриваться, и меня более всего поразили его глаза. Постоянно приходится слышать прилагаемый к нему эпитет “голубоглазый”. Мне кажется, что это слишком мало передает: надо было видеть, как иногда загорались эти глаза. В такие минуты он становился поистине прекрасным. Это была красота живая, красота выражения. Чувствовалась большая внутренняя работа, чувствовался настоящий поэт».
Наряды для Есенина и Клюева были сшиты в московской мастерской русского платья братьев Стуловых, Петра и Николая, находившейся в Малом Знаменском переулке. Портные старались, и результат их стараний устроил поэтов, но маскарадность образа вскоре оттолкнула нашего героя – будучи рожденным в деревне и выросшим там, он, тем не менее, обладал качеством, которое принято называть «чувством стиля»…
Впрочем, пока что Есенину было не до стиля – над головой дамокловым мечом висел призыв, и дело складывалось не самым лучшим образом, несмотря на покровительство полковника Ломана.
«Весна 1916 года. Империалистическая война в полном разгаре, – вспоминал Михаил Мурашев. – Весной и осенью призывали в армию молодежь. После годовой отсрочки собирался снова к призыву и Есенин. Встревоженный, пришел он ко мне и попросил помочь ему получить железнодорожный билет для поездки на родину, в деревню, а затем в Рязань призываться. Я стал его отговаривать, доказывая, что в случае призыва в Рязани он попадет в армейскую часть, а оттуда нелегко будет его вызволить. Посоветовал призываться в Петрограде, а все хлопоты взял на себя. И действительно, я устроил призыв Есенина в воинскую часть при петроградском воинском начальнике. Явка была назначена на 15 апреля. Хотя поэт немного успокоился, но предстоящий призыв его удручал. Есенин стал чаще бывать у меня. Я старался его успокоить и обещал после призыва перевести из воинской части в одно из военизированных учреждений морского министерства».
