Может, что-то обостряло и время, но скоропалительные браки, заключенные в порыве чувств, редко оказываются крепкими. Наваждение страсти скоро проходит, и на первое место выступает суровая правда будней. Вдобавок предельно эгоцентричный поэт был совершенно неприспособлен для семейной жизни – он привык брать, не давая ничего взамен. Мотылек…
«Слишком уж он был занят собой, – вспоминала Анна Ахматова, познакомившаяся с Есениным в 1915 году и несколько раз выступавшая вместе с ним на поэтических вечерах. – Одним собой. Даже женщины его не интересовали нисколько. Его занимало одно – как ему лучше носить чуб: на правую сторону или на левую сторону?» Возможно Ахматова, недолюбливавшая нашего героя, немного преувеличивает насчет чуба, но общий рисунок есенинской личности она подметила верно.
При всей своей ветрености Есенин был крайне ревнив. «Зинаида сказала Есенину, что он у нее первый, – пишет Анатолий Мариенгоф. – И соврала. Этого Есенин никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по темной крови, а не по мысли.
– Зачем соврала, гадина?!
И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки.
В стихотворении “Собаке Качалова” написано:
Я убежден, что это относится к Зинаиде Райх».
Татьяна Сергеевна Есенина тоже пишет об отцовской ревности: «Об этой первой настоящей ссоре мне было рассказано подробно. До этого дня она [Зинаида Райх] ни малейших изменений в отношении к себе своего мужа не замечала. Она пришла с работы. В комнате, где он обычно работал за обеденным столом, был полный разгром: на полу валялись раскрытые чемоданы, вещи смяты, раскиданы, повсюду листы исписанной бумаги. Топилась печь, он сидел перед нею на корточках и не сразу обернулся – продолжал засовывать в топку скомканные листы. Она успела разглядеть, что он сжигает рукопись своей пьесы. Но вот он поднялся ей навстречу. Чужое лицо – такого она еще не видела. На нее посыпались ужасные, оскорбительные слова – она не знала, что он способен их произносить. Она упала на пол – не в обморок, просто упала и разрыдалась. Он не подошел. Когда поднялась, он, держа в руках какую-то коробочку, крикнул: “Подарки от любовников принимаешь?!” Швырнул коробочку на стол. Она доплелась до стола, опустилась на стул и впала в оцепенение – не могла ни говорить, ни двигаться… Они помирились в тот же вечер. Но они перешагнули какую-то грань, и восстановить прежнюю идиллию было уже невозможно. В их бытность в Петрограде крупных ссор больше не было, но он, осерчав на что-то, уже мог ее оскорбить».
В апреле 1918 года беременная Зинаида уехала из Петрограда в Орел, где жили ее родители, – там легче было прокормиться и можно было рассчитывать на внимание и участие, которые от Есенина она получить не надеялась. В конце мая 1918 года Зинаида родила дочь Татьяну и оставалась с ней в Орле до начала октября того же года, работая сначала инспектором Народного комиссариата (по-нынешнему – министерства) просвещения, а затем заведующей театрально-кинематографической секцией Орловского окружного военного комиссариата. Угроза взятия Орла деникинскими войсками вынудила Зинаиду уехать с дочерью в Москву, где Есенин жил в Богословском переулке вместе с Анатолием Мариенгофом. В Москву наш герой вернулся в марте 1918 года, когда сюда была перенесена из Петрограда столица Советской России. Здесь, насколько можно судить, у него разгорелся роман с Лидией Кашиной. «Кашину выгнали из дома, пришли сведения, что отбирают ее дом в Москве, – писала Софья Толстая. – Она поехала в Москву, он [Есенин] поехал ее провожать. Первое время жил у нее. Очень отрицательно [отзывался о происходящем] в разговорах с ней. Отношение к Кашиной и ее кругу – другой мир, в который он уходил из своего и ни за что не хотел их соединять. Не любил, когда она ходила к ним. Рвался к другому [миру]. Крестьянской классовости в его отношении к деревне и революции она не чувствовала».
До середины лета 1919 года Зинаида Райх и Сергей Есенин жили вместе. «Танюшке тогда года еще не минуло, – пишет Анатолий Мариенгоф в своем “Романе без вранья”. – А из Пензы заявился друг наш закадычный, Михаил Молабух. Зинаида Николаевна, Танюшка, няня ее, Молабух и нас двое – шесть душ в четырех стенах! А вдобавок – Танюшка, как в старых писали книжках, “живая была живулечка, не сходила с живого стулечка” – с няниных колен к Зинаиде Николаевне, от нее к Молабуху, от того ко мне. Только отцовского “живого стулечка” ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость – все попусту. Есенин не на шутку сердился и не в шутку же считал все это “кознями Райх”. А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле горошиной слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца…»
