— Ну и на вторую, и на третью ночь ничего. И крепким чаем поили меня, и в холодной воде купался, прежде чем идти к ней, — для бодрости. Ничего не помогло. Шел я к ней и выпивший — бесполезно. Мучил ее и себя. Она, видно, чувствовала, как я страдаю, ничем себя не выдавала. Через неделю повестка мне пришла. Уехал на службу, с ней не простился, стыдно было. «Не муж я ей», — думал в отчаянии.
Или сама захотела, или добрые люди постарались, но в общем через два месяца ушла она от моих родителей. И скоро за того вышла…
Он докурил сигаретку и, не глядя, бросил ее через плечо к печке.
— А что же дальше? — спросил я.
— А дальше ничего не было, — тяжело вздохнув, сказал он. — Вернулся после войны. Женился. Мне безразлично было на ком. Все четыре года в окопах только ее, единственную, вспоминал. Женился. Попалась та, что сюда приходит, видали вы ее. Родила сына… От меня, — подчеркнул он так, как будто мы сомневались.
— И все, больше ничего не было?
— А та, — спросил «инженер», — неужели не видел ее никогда?
— Видал. Последний раз прошлым летом видел. Проезжал через их аул, курево кончилось, остановился у магазина. Смотрю, она у колонки воду набирает. Хотя и старый я стал, а узнала. Отвернулась, голову опустила, так и стояла, пока не уехал. Вслед мне долго смотрела — в зеркальце мне видно было. Я нарочно медленно ехал…
Теперь мы все трое замолчали, надолго, прочно. Каждый думал о своем незадавшемся счастье.
На четвертом курсе, когда я уже вошел во вкус студенческой и городской жизни, мне тайком передали девчонки, что в меня влюблена студентка второго курса Ася Минаева.
— Познакомьте меня с ней, — попросил я ребят, которые знали Асю, и они познакомили меня со своей однокурсницей.
Ася была совсем еще молоденькой девушкой, ей и девятнадцати лет не было. Она родилась и выросла в городе, в интеллигентной семье, мать у нее была врач, отец работал на заводе инженером, но семья была у них большая. Жило у них много каких-то бабушек и тетушек из аула. И в семье, видно, никогда не было достатка.
В меру высокая, изящная, с большими черными глазами, с тонкими черными бровями, с густыми черными косами ниже пояса, Ася была красива. Как я ни старался, как ни искал, не мог в ее наружности найти недостатков.
— Ничего девочка, пойдет! — сказал я ребятам. А про себя отметил: «Если такая девчонка в меня влюбилась, значит, я парень хоть куда!» Я почувствовал к своей персоне огромное уважение: «Надо учиться ценить себя», — подумал я.
Разговаривая со мной, Ася бледнела и краснела, опускала глаза, а когда наши взгляды встречались, я читал в ее глазах восхищение и покорность.
Я, человек робкий и застенчивый с девушками, которые мне нравились, поняв, что Ася любит меня, начал относиться к ней пренебрежительно, держа ее, как говорится, про запас. Когда у меня ничего не выходило с одной или другой девушкой, когда я терпел фиаско, тогда я назначал свидание Асе. Я так привык к ее молчаливой покорности, что совершенно перестал с ней считаться.
Чтобы удостовериться в своей собственной силе, в любую минуту, как только мне взбредет в голову, случалось, что и ночью, я вызывал ее из общежития. (Родители Аси жили не в том городе, где мы учились.)
Мне очень нравилось ходить с Асей по улицам, я видел восхищенные взгляды мужчин и женщин. Особенно засматривались на Асю молодые парни и девчонки.
Сам я очень быстро привык к Асиной красоте. Она меня почему-то совершенно не волновала, может быть, потому, что я был уверен в своей безоговорочной власти.
Она не умела ни хитрить, ни кокетничать, ни скрывать свое чувство от меня. Да, она меня не волновала, как не волнует безупречная по формам мраморная статуя. «Она все молчит, все бледнеет да краснеет. Пора от вздохов переходить к делу, пора закругляться!» — решил я.
Пошли мы как-то вечером с Асей к морю. Она очень любила море, очень, как мальчишка. Часто меня туда тянула.
Море было холодное, серое, подернутое мелкой дождевой пылью, окутанное туманом. Туман, казалось, придавил воду своим плотным пологом, море было почти беззвучно.
Все скамейки на бульваре были мокрые, даже негде было присесть. Меня раздражала сырость, раздражал робкий вид Аси, ее молчание, ее застенчивые улыбки… «Так от скуки и заснуть не долго… Она, поди, сама давно ждет от меня решительных действий. Иначе зачем бы она таскала меня на берег моря? Раз ходит, значит ничего не боится, значит на все решилась».
Ася стала мне рассказывать, как она в детстве боялась гусей. Не дослушав ее, я неожиданно и, наверное, грубо обнял ее и хотел поцеловать, Ася отвернула от меня лицо, напряглась вся, как струна, и вырвалась из моих крепких объятий. Она оказалась очень сильной.
Вырвалась, сполз с ее головы шарф, со звоном покатилась по мокрому блестящему асфальту большая черная пуговица с ее пальто.
В смятении она наклонилась якобы за пуговицей, просто ей хотелось подальше отойти от меня. Я видел, она боялась меня. Она подняла пуговицу и в нерешительности остановилась в трех шагах от меня.
Разыгрывая из себя обиженного, я сказал:
