Лысый, желтолицый от болезни, сморщенный, заливисто храпящий, он был мне сейчас приятен, как дитя. Нежность и пронзительную печаль чувствовал я к синему воздуху, вливающемуся в нашу палату через открытую форточку за моим изголовьем, к невидимым мною горластым воробьям, что-то не поделившим там, за окошком, к студенту, широко улыбающемуся во сне. «Хорошие мои, — думал я, глядя на «инженера» и «депутата», — хорошие мои, давайте непременно выздоровеем, встанем на ноги и потопаем еще по этой земле!»
«Первым долгом, как выпишемся, на пол-литра скинемся и разопьем ее где-нибудь под акацией, по-простому!» — вспомнилась мне мечта «депутата».
«А что, ей-богу, это было бы замечательно!» — подумал я.
В коридоре уже зашлепали ходячие больные. Молодое весеннее солнце наполнило нашу палату звонким ликующим светом. А мои ребята все спали. Я поймал себя на мысли о том, что давным-давно не испытывал такого умиления к людям, только в детстве…
…Детство. Почему я в эти дни вспоминаю только детство, разве, кроме него, не было у меня в жизни ничего светлого, достойного воспоминаний? Неужели я прожил все эти последние годы так бездарно, что детство, то есть ожидание жизни, ее преддверие, выходит на поверку самой значительной, осмысленной и настоящей частью моей жизни?!
Да, так оно и есть. Страшно признаться в этом, но это так и есть.
Каким я был чистым, каким открытым! Как о многом мечтал я, каким большим мне казалось собственное будущее. И во что я превратил его сам?
В палату вошла нянечка.
— Ради бога, купи мне лотереи. Скоро же выигрыш! — накинулся «депутат» на нянечку.
— Куплю, куплю! — заулыбалась нянечка.
— Да умрешь ты здесь, зачем тебе эта лотерея! — усмехнулся «инженер».
— Не, пока «Москвич» не выиграю, не умру, — убежденно отвечал «депутат».
— Да умрешь же. На тебе лица нет, день ото дня все хуже выглядишь.
— Не умру, вот увидишь, — говорит он серьезно, с надеждой и дрожью в голосе, видно, он действительно боится смерти. Удивительно противоречивый он человек, этот «депутат».
— Доброе утро! — здороваюсь я с ними.
— Доброе! — отвечают они хором.
— Эх, скорее бы выписаться! — вздыхает «депутат».
Как всегда по утрам, он вытаскивает из-под подушки фотографию своего сына и улыбается ему. Улыбается всем своим желтым, сморщенным лицом, редкими прокуренными зубами.
— Хороший парень! Очень хороший и прекрасный! — умильно говорит он, прижимая фотографию к своей худой груди, к белой больничной рубашке в черных казенных штампиках.
— Весь в отца, — ехидно бросает «инженер».
— Да, — соглашаемся «депутат», — весь в меня, настоящий джигит будет! Эх, если бы вы знали, как хорошо ездить на новой машине! — как всегда, вне всякой связи, помолчав, добавляет «депутат».
— Напрасно мечтаешь, начальник ее уже давно другому отдал, — говорит «инженер».
— Не, не отдал, он же обещал мне, как самому опытному водителю, он только мне обещал ее. Не прошляпить бы, скорее бы выписаться! Эх, скорее!
«Депутат» работал в пригородном совхозе шофером. Работал на старой машине, а перед тем как случиться с ним беде, совхоз должен был получить новенькую машину. Директор совхоза обещал, что доверит ее только ему, «депутату», и вот на тебе!
— Эх, скорее бы выписаться! — каждый день бубнит он. — Не прошляпить бы машину!
Кажется, что и здоровье ему нужно постольку, поскольку есть возможность сесть за новую машину/
— Получу машину, посажу малыша рядом и буду ездить! На новой машине я в два счета дом свой дострою.
— Зачем тебе этот дом, — прерывает его «инженер», — грехи пора замаливать, а ты все воруешь на свой дом.
— Это не воровство, — убежденно говорит «депутат», — это дележка. Если я у тебя украл или у него (он показывает на меня), вот тогда это воровство. А я людей никогда не обижаю. Я только там беру, где стыдно не взять и обидно. Совхоз, например, большой, и оттого, что я каплю возьму, никому вреда не бывает.
— Как же не бывает, это же все общее, народное, государственное?! — возмущался «инженер».
— Много ты понимаешь, сынок, — улыбается ему «депутат». Я честный человек, я беру только то, что все равно пропадет. Вот, например, стекло, ящиков двадцать у нас на скотном дворе четыре года валялось, били его, крошили, уничтожали не только люди, но и коровы даже. Конечно, мне жалко стало — взял себе немножко, веранду остеклил.
Еще, например, другой случай. Доски, сороковки, замечательные доски! А у нас в складе стали ими потолок подбивать. Конечно, мне это обидно смотреть. Я прямо весь дрожу — мне полы стелить нечем, а он такой доской подбивает в своем вонючем складе потолок. Как пройти мимо такого?.. «И что ты, сволочь, — говорю, — делаешь, я тебе горбыля сколько хочешь привезу на эти потолки, не порть народное имущество, отдай мне». Так мы с ним поругались крепко, не могу я терпеть такой беспорядок, на второй поллитре еле помирились, признал он свою ошибку, нахал.
Привез я ему в тот же день горбыля. А сороковка, достаточно прошпунтованная, для полов специально сделанная, красотка, а не досочка! Доски забрал, слава богу, не дал пропасть им даром, во всех комнатах полы себе застелил.
