– Ты меня очень не любишь, – угадав его мысли, сказала Майя. – Зачем усложняешь, расстанемся интеллигентно.
«Села бы утром за руль и теперь тихая, холодная лежала бы в морге, а не мучила меня», – подумал отрешенно Артеменко и залпом допил коньяк.
– Ничего не понимаю, – сказал он. – Кто-то хотел убить либо тебя, либо меня. Этот придурок менял вчера колесо. Ты стояла рядом. Не обратила внимания, он затянул гайки крепления?
– Затянул, – уверенно ответила Майя. – Я, глядя на его ручищи, еще подумала: кто будет отворачивать, надорвется.
– Если не врешь, значит, ты их свинтить не могла, – сказал Артеменко, получая удовольствие от возможности вывести любовницу из равновесия.
Майя действительно оторопела, но тут же взяла себя в руки:
– Ты мужик хоть и не первой, даже не второй молодости, но здоровый. Мне тебя укокошивать ни к чему, жить не мешаешь. Любовь твоя надоела? Так за это не убивают.
– Как знать.
– А вот ты меня от чрезмерной любви можешь отправить к праотцам запросто. Не моя, так и ничья, машину подарил, в ней и захоронил! – Она рассмеялась: – Даже в рифму складывается.
– Ну, хватит глупостей! – Артеменко повысил голос. – Если милиция не ошибается, то, повторяю, пытались убить либо тебя, либо меня. Не удалось – попытаются снова. Тебя не за что, кроме меня, ты никому зла не причинила. Или я ошибаюсь – чего-то о тебе не знаю?
– Ты ночью куда из номера выходил? – неожиданно спросила Майя.
– Я? – Артеменко схватился за грудь, понял театральность жеста, налил в бокал коньяку, выпил. – Дура. Сейчас не время болтать чепуху, лишь бы уколоть, сделать больно. Ты понимаешь, что вопрос идет о наших жизнях? Точнее о моей, ты никому на дороге не стоишь.
– Ты выходил, – упрямо повторила Майя.
– Да я эту ночь впервые спал, как сурок, крепко-крепко! – ответил искренне Артеменко, увидел насмешливое лицо Майи и неожиданно подумал: «А с чего это я так крепко спал?»
Он заглянул в бокал с коньяком, словно пытался найти ответ. И Майя вчера перед сном вела себя непривычно, нежная была, даже страстная. «Может, она со мной прощалась?» – Артеменко почувствовал в груди резкую боль, она захватила плечо, потекла по руке.
Родился Толик крепким, здоровеньким, рос ласковым жизнерадостным ребенком, любил маму с папой. Они тоже любили Толика, особо не баловали, да и возможности такой не имели. Мама работала в гостинице. Это сейчас она администратор, человек значительный, порой всесильный, а тогда – молоденькая уборщица на этаже: подмела, перестелила, подала чай, получила двугривенный. Отец, нынче заведующий гаражом, работал в те годы на рейсовом автобусе, получал зарплату, имел, конечно, и «левые», но не рвал, подвозил неимущих бесплатно – как он выражался, «за здрасьте и улыбку». Толик учился хорошо, много читал, помогал маме в домашних делах.
У Зиничей было полдома, состоявшего из двух комнат, веранды и кухни. Когда мама работала, Толик крутился в гостинице, с удовольствием разносил по номерам чай и вафли, отвечая на вопросы постояльцев, сколько они должны, неизменной фразой:
– Сколько дадите, но чем больше, тем лучше, – и, зажав деньги, бежал к матери.
На курорте самые скупые становятся если не щедрыми, то хотя бы нормальными. Веселый, ловкий, услужливый мальчишка вызывал у людей симпатию. Они одаривали его всякими лакомствами, совали в ладошку серебро, не считая. В двенадцать-тринадцать лет у Толика уже водились деньжата, тем более что и тратить их было некуда. Конфеты, мороженое, соки и кино парнишка получал бесплатно, кругом все свои, все его отлично знали.
То была присказка, сказка Толика ждала впереди.
Неподалеку от гостиницы, где работала мама Толика, поднималась стена старых сосен, в нее врезалось асфальтированное шоссе, по которому, как казалось Толику, никто не ездил. Как-то парнишка стоял меж сосен, смотрел на тихое, уходившее в сумеречную тень шоссе и думал, что там, в неизвестности, наверное, находится секретный объект. Мимо прошелестели тугими шинами две длинные черные, словно лакированные, машины. Таких машин в их городе не было. Мальчишка заинтересовался и, изображая разведчика, начал красться меж сосен вдоль асфальтированной дороги, которая уползала все дальше и дальше. Через полчаса он оказался около высокого зеленого забора. Ворота еще не закрыли, и он, никем не замеченный, проскользнул на запретную территорию, которую впоследствии окрестил «заповедником». Мальчишку больше всего интересовали машины. Подкравшись, он прочитал никелированную надпись «Чайка» и вспомнил, что видел такие по телевизору.
– Что толкаешься без дела? – спросил мужчина, открывая багажник. – Тащи в дом.
И Толик начал носить ящики с бутылками боржоми, картонные коробки, тяжелые кожаные сумки.
