На огромной, застеленной коврами веранде накрывали длинный стол. Толик по привычке стал помогать, расставлять тарелки, приборы (он уже знал, что надо нож класть справа, а вилку слева), открывал бутылки. Из глубины дома доносились голоса, смех, вскоре зазвучала музыка. Толик управлялся ловко и быстро, два шофера охотно уступили ему эту честь и вернулись к своим машинам. Когда приехавшие спустились на веранду, Толик, босой, в одних шортах, дочерна загоревший, встретил их, не стесняясь, – в гостинице он привык разговаривать с гостями:
– Прошу к нашему шалашу! Чем богаты, тем и рады!
Первым вошел старый седой мужчина. Сверкнув золотыми зубами, рассмеялся:
– Ты кто такой? Абориген?
– Точно! – Толик, конечно, не знал этого слова, но привык с гостями во всем соглашаться.
– Тебя наняли, ты здесь работаешь?
– Нет, я на общественных началах.
На пороге стоял мужчина помоложе и не такой толстый, смотрел внимательно и, как почувствовал Толик, враждебно.
– Давай, общественник, ноги в руки и на выход!
– Подожди, – остановил уже собравшегося смотаться Толика первый.
Он подошел к перилам и громко сказал:
– Степаныч, ты что же человека к работе привлек и устранился? Накорми парня и поработай с ним.
Толик насчет работы ничего не понял, а есть никогда не отказывался. Водители уже поставили на траве столик и встретили Толика как старого знакомого. Вскоре, уплетая ужасно вкусные бутерброды, он взахлеб рассказывал о городе, курортниках, гостинице, родителях и своем интересном житье-бытье. Шофер Степаныч кивал и подбадривал, мазал на хлеб икру. Он служил в ведомстве, где вопросы задавать умеют, поэтому Толик, не подозревая, что с ним «работают», рассказывал красочно, вставая, изображая смешных курортников и то, как он мажет их обожженные тела мацони.
– Ты здорово рассказываешь, – смеялся Степаныч, – наверное, и в школе тебя любят и с интересом слушают?
Толик хотел согласиться, но задумался, и после паузы сказал:
– Нет, в школе я помалкиваю. Это моя работа, мне платят, а люди не любят трепачей. Я сказал, второй передал, четвертый повторил, дойдет до гостей – меня звать перестанут.
Степаныч взглянул внимательно, налил ему сухого белого вина:
– За знакомство, Толик.
– Не употребляем, – по-взрослому ответил Толик, чем и решил свою дальнейшую судьбу.
Работал Толик в «заповеднике» много лет, такое повидал, что даже дома никогда ничего не рассказывал. Служба была непостоянная, то сутки в неделю, то неделя в месяц. Никакого соглашения, деньги в конверте, солидные.
Чаще других в «заповедник» приезжал тот старик, седой, с золотыми зубами. Иногда с семьей, чаще с приятелями. Собирались компании и без него – случалось, холостые, иногда с девочками. Толик быстро научился отличать жен от девочек, последние пили и шумели, первые приказывали и упрекали, да и возраст и внешность у них были совершенно различные.
Годам к семнадцати Толик научился различать и положение мужчин, составил для себя своеобразную табель о рангах. Хозяева и гости. Кто из хозяев важнее, отличить просто: один говорит, другой слушает, один перебивает, другой при этом замолкает. Да и за стол садятся не враз. Кто-то уже расположился, а кто-то оглядывается, выжидает. Очень Толик любил за всем этим наблюдать, особенное удовольствие он получал, когда ритуал по чьей-либо вине нарушался, возникали пауза и замешательство.
Гости вели себя совсем иначе. Приехав, пытались свою машину загнать в укромное место. Старые и не очень, толстые и худые, они все, без исключения, обладали одинаковыми походками и голосами. Приближались к особняку, шаркая, непрестанно кивая, хотя у них еще никто ничего не спрашивал, говорили тихо, пришептывая.
Толик, в белом джинсовом костюме, пробковом шлеме английского колонизатора (подарок золотозубого хозяина), с коричневым непроницаемым лицом (взгляд чуть выше головы пришельца), встречал вежливым поклоном, молча, зная, что такая манера хозяину нравится.
С годами к Толику настолько привыкли, что на него не обращали никакого внимания, вели деловые разговоры, кого-то снимали, кого-то назначали. Иногда, убирая посуду, Толик видел пухлые конверты, о содержимом которых догадывался. Подарки привозили в багажниках и контейнерах, ящиках, банках, коробках, свертках. Командовал разгрузкой и погрузкой Степаныч, к Толику он благоволил, называл крестником, однако держал в строгости.
Здесь, в «заповеднике», Толик прошел высшую школу, научился отвечать, угадывая, что спрашивающий желает услышать, молчать, ничего не видеть, все мгновенно забывать, лгать улыбаясь, лгать с непроницаемым выражением лица, замывать следы перепития, без разрешения Степаныча не прикасаться к голым девкам, даже когда зовут и грозят наябедничать.
Здесь он встретил немолодую, некогда красивую женщину. От нее пахло парфюмерией и коньяком, она годилась ему в матери, даже бабушки, так как Толику в то время стукнуло лишь шестнадцать, и была женой лица очень приближенного.
– Ты, мальчик, можешь пойти далеко, – сказала она, пресытившись, – только худощав больно, займись своим телом.
