Делать здесь больше нечего.
Топая потихоньку к дороге, я жмурилась, отгоняя подступавшую тошноту, и хотела домой, в ванну. Как она хороша, ванна, после таких боевых действий. Посещать меня дома в неурочное время, кроме Аллы Анохиной, некому, так что ванна и кровать, широкая и мягкая, а все заботы — на завтра. Пусть горят они до завтра синим пламенем!
Выглядела я ужасно. Припадающая на одну ногу, в рваной на груди куртке, без шапки, растрепанная — я не годилась сейчас даже в королевы бомжей. Какая там королева! Побитая по пьяному делу синюха, хлюпающая от обиды носом и бредущая неизвестно куда.
А куда, собственно? Где машина? В какой стороне?
Всерьез обеспокоившись, уж не с головой ли у меня что, повернула назад, хоть и не хотелось возвращаться к проклятому месту. Но бродить в темноте, пытаясь ориентироваться по фонарям на неблизких емкостях, тоже не дело — уж слишком это напоминало кошмарный сон.
Страх я все-таки ощутила, когда поняла, что вернуться назад по следам не удастся. Следов здесь хватало. Чтобы не запаниковать, пришлось остановиться.
«Да Ведьма я, в конце концов, или нет!» — крикнула в лицо страху и темноте, пытающимся запереть меня в этом куске пространства, и испытала облегчение.
Горловина оказалась неподалеку, и чтобы ее заметить, нужно было только вглядеться попристальней. Я и вгляделась. А вглядевшись, заковыляла туда, уверенная, что, дойдя, сумею правильно сориентироваться.
Какой-то мудрец, какой — не помню, советовал никогда не возвращаться назад. Назад, мол, вернуться нельзя. Возвращаясь, попадешь всегда не туда, где был раньше. А вернуться туда, где был, невозможно, о чем бы ни шла речь.
Короче говоря, горловина, у которой я оказалась, была не та. Несмотря на перенесенное потрясение, я была в здравом уме, и открытая ее крышка никаких мистических ассоциаций у меня не вызвала. Стоя над ее зевом, я нашла в себе силы посмеяться над собой, оказавшейся способной заблудиться на ровном месте в тихую погоду. Сбросила вниз комок снега и через короткое время услыхала мягкий, гулкий удар. Емкость подо мной была пуста, и тепло, веявшее из нее, было влажным и относительно чистым, лишь с небольшой примесью той тошнотворной вони.
В голове тяжело, как жернов, от долгого бездействия приросший к основанию, провернулась мысль: а что, если Гена, упорствуя в решимости не допустить моего вмешательства в свои дела, объяснил, как выйти к емкости, да не к той, какой надо?
— Дмитрий! — позвала, нагнувшись над чернотой отверстия. — Дмитрий, ты здесь?
Ни звука в ответ, если не считать неясный шорох, который вполне мог и почудиться.
— Эй! — почти крикнула.
Все! Уйти отсюда просто так я уже не могла. Надо было лезть в эту тьму кромешную.
Лестница, начинавшаяся чуть ниже кромки горловины, звякала незатянутыми болтами, поскрипывала под моим весом. Дно оказалось плоским, а я почему-то представляла емкость чем-то вроде врытой в землю железнодорожной цистерны.
Здесь запах мазута ощущался сильнее, но дышать было можно. Темно, тепло и сыро. Пропарили и отопление включили. Скоро мазут закачают. Будем надеяться, что сейчас, среди ночи, этого не произойдет.
Дмитрия я нашла почти сразу. Немного пошлепала по лужам на полу, коснулась рукой стенки, покрытой жирными отложениями, и запнулась о неподвижное тело. Он сидел боком, привалившись к стене и подобрав ноги. На толчок и ощупывание не отреагировал. Пара легких пощечин тоже не произвела впечатления. Нанюхался дряни за сутки, проведенные здесь. Плюс стресс. Много ли смертнику надо?
Каково мне было, потрепанной в драке, тащить его к лестнице, я ему когда-нибудь расскажу, чтобы благодарностью исполнился, если это чувство ему знакомо. Под отверстием дышалось легче. Тут временами даже ветерок ощущался. Глаза настолько привыкли к темноте, что я вполне различила очертания его скорченного у моих ног тела. Чтобы облегчить ему дыхание, я первым делом освободила ему рот и не поленилась — натянула насквозь мокрые носки на его босые ноги. Выворачивая пальцы и испытывая искушение пустить в ход зубы, распутала узлы веревки, стягивавшей ему за спиной руки. Провозилась долго. Дмитрий от посвежевшего воздуха и бесцеремонного тормошения — а я переваливала его с боку на бок, как большой и неудобный мешок, — стал потихоньку приходить в себя. Это проявилось прежде всего в изменении ритма дыхания и легком сопротивлении, оказываемом им каждому моему движению. Появилась надежда на его хоть какую-то помощь, когда поволоку это тело отсюда наверх. Веревка осталась в машине, машину надо еще суметь отыскать. Продолжить поиски, оставив его здесь" чтобы потом искать это место, мне не хотелось. После всего происшедшего необходимо убраться отсюда как можно скорее, и терять время на хождение взад-вперед представлялось неразумным. Его безумное, слабое сопротивление моим движениям я преодолевала легкими рывками, тычками и шлепками, действовавшими на него одновременно и как массаж, способствующий улучшению самочувствия.
Наконец руки оказались освобожденными, а он сам, прислоненный спиной к лестнице, даже держал вертикально голову.
