Когда капитана отпустило первое потрясение, и пришло осмысление всего увиденного, он несколько раз тряхнул головой, а затем громко произнес первому помощнику. — Билли, выверни твою печень каракатица! Быстро расставь команду по местам. Что рты раззявили? Проклятье на ваши души! Обломков кораблекрушения не видали? Сняться с якоря! Паруса по ветру… Живо, исполнять — сожги ром кишки акулы!
Матросы, услышав рёв капитана, очнулись от «спячки» и занялись привычным делом.
Через несколько минут корабль оказался окутанным в белые полотна от верхушки до шканцев. Паруса вздулись, захлопали и заполоскались. Шкоты и фалы натянулись. Фрегат накренился. Вдоль бортов, зашумев, побежали, пенясь и отставая, отвалы бирюзово-зеленой воды. Судно прибавляло ход… Сначала медленно, словно пробуя свои силы, а потом все быстрее и энергичнее и, наконец, подобно большой белоснежной птице, стало оставлять за собою длинную серебристую борозду.
Горизонт был безоблачен и огромен. Солнце теплыми лучами клонилось к потемневшему морю. Прозрачное, тонкое стекло неба на западе плавилось и пламенело. В зените небосвод был ещё темно-голубой, глубокий, почти синий, а на востоке уже прозрачно-зеленоватый. А далее он светлел, переходил из сиреневых в ярко розовые, насыщенные жизнью тона…
Старик Иннокентий Митрошкин или как ласково называли деда местные сторожили — Кеша, жил в небольшой избушке, забытой всеми на окраине деревни. Избенка была старенькая, плохонькая, раздутая вширь, как перекисший, непропеченный каравай. В избе с рождения поселился полумрак — от сумеречного света еле проникавшего через небольшое оконце затянутое мутным бычьим пузырём. Бревенчатые стены домишки потемнели, ослизли от дыма, копоти. Внутри стойкий запах смоляного дыма, кислого кваса и неистребимого духа сушеных трав, развешанных в избе, и в сенях. Большую часть ветхого дома занимает обшарпанная печь, на полатях которой расположился седой жилец с невеселыми мыслями.
— О-ох, рас ту дыть твою крестная сила! — Иннокентий «сорвал сердце» в крепком выражении. Тревожно прислушался, к ветру, шумевшему за стеной, приподнялся на локти, вытянул шею и приложил ладонь к уху… — Их-ть, язвитие дышлом наружу, а коленкой во внутря! Вот чудится мне, что сейчас крышу с дома сорвёт, либо стену повалит… А могёт и ещё чаго…
Лежебока перевернулся с одного бока на другой, тяжело вздохнул и снова начал думать о том, о чем размышляют взрослые, серьезные мужики в его возрасте. В то славное, доброе, давнее время, когда Кеша был молодым и здоровым мужиком, когда по его рассказам реки текли сытою, и берега были кисельные. Так вот, в те времена, о любой появившейся новости в деревне судачили целый месяц. Она смаковалась, обрастала подробностями, усиливалась из уст в уста.
Вот, наглядный пример разбора по косточкам, произошедшего ранее случая: Микишкина баба пошла к колодцу за водой. Запнулась за какую-то корягу и упала прямо на дорогу с ведрами. Вот!!! Это… для деревни была НОВОСТЬ. Даже больше — это был повод собраться с мужиками и серьезно поговорить. Обдумать всё. Обсудить…
— Ведь, вона оно как бывает! — задавал тон разговора самый старший и рассудительный из них. — Пошто дуреха пошла не там? И ведра взяла не те? Да, вообще, рас тудь её в качало, коромыслом по спине! Сидела бы дома — кривоногая, от греха подальше. Ох, пороть их надо чаще — вожжами… Тогда и баба будет послушной и порядок будет в избе!
Все присутствующие на сходе коллективно поддерживали заводилу. Потом мысль активно обсуждали. И только затем выносили общее согласованное решение…
— Так оно должно было быть! И это правильно, — народный мыслитель подвел итог рассуждений. Он глубоко вздохнул от нахлынувших воспоминаний. Во рту пересохло. Жадно повернулся, опустил глаза и посмотрел на кадку с водой и ковшик, что плавал в углу бадейки. Пошамкал губами. Медленно выдохнул. Слезать с полатей было лень. Пришлось «на сухую» продолжить важные умозаключения.
— А тепереча, чё? С появлением молодого барина, новости в деревне стали появляться не просто часто, а неслись лавиной. И их не то, что бы обсудить, а даже обдумать — было некогда.
Кешины мудрые помыслы и внутренние рассуждения внезапно порушил малолетний внук Митька, забежавший в избу с радостными известиями о происходящем на улице.
— Деда! У дома барина горку залили. Высоченная… — страсть, — мальчишка задрал руки почти до самого потолка. — У нас в овраге не тока, а тут… громная!
Дед приподнялся с печи, заинтересовавшись рассказом.
— Вначале к ней пужальсь подойти, а теперь спущаются даже бабы. Визжат и гогочат как полоумные. Да… И староста каждому сладкие леденцы выдает. — Мальчишка закатив глаза, сглотнул. — Вкусные…. Во рту тают! Таганофеты называются. — Вывалив гору информации, ребёнок позвал деда пойти, посмотреть, что происходит на улице.
