– Дура! Именно так и надо. Люди должны видеть – она едет туда, куда я велю, служит моей дочери, значит я – настоящая королева, а Екатерина давно позабыта.
– Анна, уймись! Сколько можно плести интриги?
Она горько улыбнулась:
– Думаешь, Кромвель уймется? Или Сеймуры? А испанский посол, его шпионская сеть и эта проклятая женщина – все разом уймутся, скажут себе: «Ладно, она за него вышла, родила ни на что не нужную девчонку, и, хотя у нас на руках все козыри, давайте остановимся». Так, что ли?
– Нет, – ответила нехотя.
Она пристально взглянула на меня:
– Объясни мне лучше, как ты ухитряешься выглядеть такой веселой и довольной, хотя, судя по твоим жалким доходам, тебе следует биться за каждый грош и давно остаться ни с чем.
Невозможно сдержать смех – так уныло она смотрит.
– Я справляюсь, – ответила коротко. – Но собираюсь в Хевер повидать детей, если ты меня отпустишь.
– Ладно, поезжай. – Она уже устала от моих просьб. – Но к Рождеству возвращайся в Гринвич.
Я побыстрей направилась к двери, пока она не передумала.
– И скажи Генриху, что пора учиться. Ему надо дать достойное воспитание. В конце года пусть отправляется к учителю.
Я замерла, рука на косяке двери, прошептала:
– Мой мальчик?
– Мой мальчик, – поправила Анна. – Сама понимаешь, нельзя всю жизнь играть.
– Я думала…
– Я уже все устроила. Он будет учиться с сыновьями сэра Фрэнсиса Уэстона и Уильяма Брертона. Мне говорили, они получают хорошее образование. Пора уж ему общаться с детьми своего возраста.
– Только не с ними! – вырвалось у меня. – Не с сыновьями этих двух.
Анна подняла бровь.
– Они – мои придворные, – напомнила она. – Их сыновья тоже станут придворными, может быть, в один прекрасный день – при его собственном дворе. Он будет воспитываться с ними, таково мое решение.
Я чуть не заорала, но вовремя одумалась, закусила палец и сумела заговорить мягко и нежно:
– Анна, он еще совсем малыш, он так счастлив в Хевере с сестрой. Если, по-твоему, его пора учить, я останусь и буду учить его сама…
– Ты! – Она расхохоталась. – С тем же успехом можно попросить уток поучить его крякать. Нет, Мария, я так решила, и король со мной согласен.
– Но, Анна…
Она откинулась назад, прищурилась:
– Хочешь побыть с ним до конца года? Может, отослать его к учителю прямо сейчас?
– Нет!
– Тогда иди, сестричка. Решение принято, ты мне надоела.
Уильям молча наблюдает за мной, пока я мечусь взад-вперед по нашей узкой комнатке под крышей.
– Убью ее! – Во мне все бушует.
Он прислонился спиной к двери, проверил, что створки окна закрыты и нас нельзя подслушать.
– Убью! Мой сын, мой драгоценный мальчик будет учиться с детьми этих извращенцев! Готовиться к жизни при дворе! Единым духом отправить принцессу Марию прислуживать Елизавете и отослать моего сына. Да она просто взбесилась. Последний ум потеряла со своим честолюбием. Но мой мальчик, мой мальчик…
Я больше не могла говорить, горло перехватило, колени подогнулись, я уткнулась в покрывало и зарыдала.
Уильям не покинул своего поста у двери, дал мне выплакаться.
Дождался, пока я не подняла голову и не утерла мокрые щеки ладонями. Только тогда подошел, опустился рядом со мной на пол. Сломленная горем, я, как была на коленках, привалилась к нему. Он нежно обнял меня, покачивая, словно ребенка.
– Мы вернем его, – шепнул в самое ухо. – Побудем с ним в Хевере, все вместе, а потом отошлем к учителю. Но скоро вернем обратно, я обещаю. Мы освободим его, любовь моя.
Анна заказала королю совершенно невероятный новогодний подарок. Ювелиры провозились все утро, устанавливая его. Они явились в покои королевы сказать, что все готово, и Анна взяла нас с Джорджем посмотреть.
Мы спустились по лестнице в большой зал. Анна впереди, готовая распахнуть двери и увидеть наши лица. Поразительное зрелище – золотой фонтан, инкрустированный рубинами и бриллиантами. В основании – три обнаженные женские фигуры, тоже из золота, из сосков струятся потоки воды.
– Боже мой! – В голосе брата звучит неподдельное благоговение. – И сколько же это стоит?
– Лучше не спрашивай. Великолепно, правда?
– Великолепно!
Я не прибавила: «Но до чего же уродливо», хотя по ошеломленному виду Джорджа было ясно – он думает то же самое.
– Журчание воды действует успокаивающе. Генрих сможет поставить его в приемной, – продолжала Анна. Подошла ближе к фонтану, потрогала. – Отлично сработано.
– Плодородие изливает воду, – заметила я, глядя на блестящие статуи.
– Знамение, напоминание, мечта, – улыбнулась Анна.
– Дай бог, предсказание, – без обиняков заявил Джордж. – Есть уже знаки?
– Пока нет, но скоро непременно будут.
– Аминь, – сказал Джордж, и я повторила, словно примерная лютеранка:
– Аминь.
Наши молитвы были услышаны. Месячные не пришли в январе, потом в феврале. В апреле появились побеги спаржи, и королева ела их за каждой трапезой, ведь известно: ешь спаржу – родишь сына. Все кругом догадывались, но никто не знал наверняка. А Анна ходила с хитрым видом и наслаждалась – она снова в центре внимания.
