– А с кем он охотится?
– Только в мужской компании, – лгу я. Сэр Джон Сеймур купил дочери чудесную охотничью лошадку. В синем платье Джейн отлично выглядит в седле.
Анна смотрит подозрительно.
– А ты-то сама не гонишься за ним? – спрашивает она мерзким голосом.
Качаю головой:
– Совершенно не жажду менять свою жизнь. – Ответ достаточно честный.
Возьми себя в руки, прекрати думать об Уильяме. Когда представляю себе линию его плеч, как он лежит, обнаженный, в утреннем свете, каждый прочтет мои мысли по лицу. Я слишком принадлежу ему.
– Ты следишь за королем? Ради меня!
– Он ждет рождения сына, как и весь двор. Если будет мальчик, тебе нечего бояться. Ты сама знаешь.
Она кивает, закрывает глаза, откидывается на подушки, ворчит:
– Боже, скорей бы уж это кончилось.
– Аминь, – отзываюсь я.
Без надзора сестры я свободнее провожу время с Уильямом. Мадж Шелтон часто исчезает из нашей общей спальни, мы заключили негласный договор – всегда стучаться и сразу же уходить, если дверь заперта изнутри. Мадж совсем юная особа, но при дворе она быстро взрослеет. Она понимает, шансы на удачное замужество зависят от хрупкого равновесия – одновременно внушить мужчине страсть и не бросить тень на свою репутацию. А с тех пор, как я была молоденькой девушкой, двор изменился только к худшему.
Уловки Джорджа работают не хуже. Он, сэр Фрэнсис, Уильям Брертон, Генрих Норрис без королевы остались не у дел. Утром охотятся с королем, днем их иногда зовут на совет, но бо́льшую часть времени они бездельничают. Волочатся за придворными дамами, удирают по реке в Сити, без объяснений исчезают на целую ночь. Я поймала брата как-то ранним утром. Любовалась восходом солнца над рекой и вдруг вижу – гребная лодка причалила к дворцовой пристани, Джордж расплачивается с лодочником и не спеша идет по садовой дорожке.
– Джордж! – позвала я, поднимаясь со скамейки между розовыми кустами.
Он вздрогнул:
– Это ты, Мария? – Его первая мысль – об Анне. – С ней ничего не случилось?
– Все в порядке. Где ты был?
Он пожал плечами:
– В гостях у друга Генриха Норриса. Танцевали, обедали, играли немного.
– И сэр Фрэнсис там был?
Он кивнул.
– Джордж…
– Не кори меня, – прервал он. – Кроме тебя, никто не знает. Мы все держим в секрете.
– Если дойдет до короля, тебя сошлют, – сказала я напрямик.
– Он ничего не узнает. Сплетни распускал один конюх, теперь он уволен, и слухам конец.
Я взяла его за руку, заглянула в темные болейновские глаза:
– Джордж, я боюсь за тебя.
Рассмеялся. Ломкий, деланый смешок.
– Не надо. Совершенно нечего бояться. Нечего бояться, некуда податься, нечего желать.
Анне так и не досталось королевское крестильное платьице. Королева получила письмо от короля, предписывающее ей раздельное жительство. К ней обращались как к вдовствующей принцессе, и она с такой силой перечеркнула титул, что порвала пергамент. Ей угрожали, что она никогда больше не увидит свою дочь, принцессу Марию, отправится в заброшенный замок Бакден в Линкольншире, покуда не отречется от своего прошлого, пока не признает, что никогда не была законной женой короля. В этом безвыходном положении вопрос о крестильном платье – сущая безделица. Королева отказалась отдать его, ссылаясь на то, что это ее собственность, привезенная из Испании, король больше не настаивал.
Я думала – как ей живется в холодном доме на краю болот, в разлуке с дочерью. Ведь и у меня честолюбие той же самой женщины отняло сына. Думала о ее непоколебимой решимости поступать праведно перед лицом Господа. Я скучала по ней. Она заменила мне мать, когда я впервые появилась при дворе, а я предала ее, как дочь, любя, все-таки предает мать.
На рассвете у Анны начались схватки, повитуха вызвала меня в родильный покой. В приемной пришлось пробиваться через толпу придворных, законников, секретарей, судейских. Ближе всего к дверям расположились придворные дамы – помочь королеве в разрешении от беременности, а на самом деле – пугать друг друга кошмарными историями о тяжелых родах. Среди них – принцесса Мария, бледное, решительное личико, как всегда, нахмурено. Я подумала – жестоко со стороны Анны заставлять дочь Екатерины присутствовать при рождении ребенка, который лишит ее наследства. Улыбнулась ей, проходя мимо; Мария присела в странном, неуверенном реверансе – своем коронном реверансе. Она никому не доверяет и больше никогда доверять не будет.
В комнате – форменный ад. К спинке кровати привязана веревка, и Анна цепляется за нее, как утопающая. Простыни в крови, в очаге кипит укрепляющее варево, а повитухи знай подкидывают дрова. Анна вся в поту, рубашка сбилась выше пояса. Пока две придворные дамы в страхе бубнят молитвы, Анна испускает дикий крик ужаса и боли при каждой новой схватке.
– Ей надо успокоиться, – говорит мне одна из повивальных бабок. – Она себе только хуже делает.
Делаю шаг к кровати:
– Анна, перестань. Это может продолжаться часами.
– Это ты? – Она откидывает волосы со лба. – Явилась наконец?
– Я пришла, как только меня позвали. Что для тебя сделать?
– Можешь за меня родить? – Она остроумна, как всегда.
– Только не я!
