– Оказывается, Анну одну надо благодарить за ссылку. Она бы мне в жизни не позволила повидаться с детьми, если бы я не попросила короля напрямую.
Он тихонько присвистнул:
– Не забудь хорошенько поблагодарить добрую сестричку.
– Что толку жаловаться – природу не переделаешь.
– А как она?
– Ужасно, – тихо-тихо шепчу я. – Больна и грустна.
Вечером мы с Джорджем сидели у Анны, пока она готовилась ко сну. Король собирался провести эту ночь у нее, она приняла ванну, попросила меня расчесать волосы.
– Пусть он будет поосторожней, хорошо? – сказала я встревоженно. – Вообще-то, ему не следовало бы с тобой сейчас спать – это грех.
Джордж громко хихикнул, он разлегся на кровати Анны, сапоги на тонком покрывале.
Она повернула голову:
– Нам теперь не до грубых приставаний.
– Что?
– Иногда он вовсе ни на что не способен. Бывает, совсем ничего не получается, ну совсем ничего. Отвратительно. Лежит сверху, ерзает, потеет, тужится, пыхтит, а толку никакого. Потом злится, и я оказываюсь во всем виновата. Будто дело во мне.
– Пьяный?
– Ты его знаешь, – пожала сестра плечами. – Король всегда к вечеру полупьяный.
– Если ты ему скажешь, что в положении…
– Не хочу говорить до июня. Вот начнет шевелиться – скажу. Он отменит летнее путешествие, и мы останемся в Хэмптон-Корте. Джордж будет с ним охотиться, носиться по полям, держать от него подальше эту круглолицую девку, Джейн.
– Архангелу Гавриилу не удержать женщин от того, чтобы вешались королю на шею, – небрежно бросил брат. – Ты сама это дело завела, Анна, а теперь жалеешь. Они все готовы в него вцепиться, сулят ему невесть что. Нет бы вести себя как наша душка Мария: чуток поиграли, получили поместье-другое и пора восвояси.
– Сдается, это ты получил поместье-другое. – Я не сдержала резкости в голосе. – И отец. И Уильям Кэри. Что мне досталось? Кроме кружевных перчаток и жемчужного ожерелья, ничего не помню.
– Корабль в честь тебя назвали. – Завистливая память Анны ничего не упустит. – Платьям несть числа, лошадь, новая кровать.
Джордж рассмеялся:
– Прямо по списку, словно жених, перечисляющий приданое.
Он протянул руку, заставил Анну лечь на постель рядом с ним, голова к голове на подушках. Я взглянула на них – близнецы-неразлучники, лежат рядышком, как голубки, в самой знаменитой постели Англии.
– Я вас оставляю, – сказала я резко.
– Давай беги к сэру Пустое Место.
Уильям уже ждал меня в саду, глядит на реку, лицо мрачнее тучи.
– Что случилось?
– Фишера взяли под стражу. Не думал, что они осмелятся.
– Епископа Фишера?
– Я всегда считал, он заколдованный. Генрих его так любит, он позволял себе защищать королеву Екатерину, и то его не тронули. Он один ей был верен, не изменил. Она расстроится.
– Ну продержат его в Тауэре неделю-другую и отпустят. И еще извинятся.
– Зависит от того, чего они от него хотят. Он не принес клятву на верность дочери Анны. Я в этом уверен. Он не позволит Елизавете унаследовать трон вместо Марии, он десяток книг написал, тысячу проповедей сказал в защиту брака. Не может он согласиться, чтобы дочь Екатерины осталась ни с чем.
– Тогда он там надолго останется.
– Похоже на то.
Я подошла ближе, взяла его за руку:
– Что ты так беспокоишься? У него будут книги и все остальное, друзья придут его проведать. А к концу лета его выпустят.
Уильям повернулся к реке, крепче сжал мою ладонь.
– Все дело в моменте, когда Генрих приказал его препроводить в Тауэр. Во время мессы, когда делами занимался. Сама подумай, Мария. Приказать во время мессы препроводить епископа в Тауэр.
– Он всегда делами занимается на мессе. – Мне не хотелось поддаваться печали. – Это ничего не значит.
– Вот они, законы Генриха! – Уильям так и не отпустил моей руки. – Акт о престолонаследии, да еще с клятвой, Акт о супрематии – верховенстве короля, и вдобавок Акт об измене. Это тебе не земельные законы. Генриху они нужны, чтобы поймать в ловушку всех своих врагов. Фишер и Мор прямехонько в этот капкан попадутся.
– Ну не отрубит же он им головы… – рассудительно начала я. – Послушай, Уильям, один из них самый уважаемый служитель Церкви во всей стране, а другой был лорд-канцлером. Не осмелится он их казнить.
– Если он осмелится обвинить их в измене, никому из нас не уцелеть.
– Почему? – Я заметила, что, как и он, говорю шепотом.
– Потому что ему теперь ясно, папа своих слуг не защищает, англичане против тирании не восстают. Будь человек трижды знаменит, будь у него все связи на свете – его все равно можно арестовать по новому закону, который сочинил король. Сколько еще времени королеве Екатерине быть на свободе, если ее главный сторонник в тюрьме?
Я вырвала руку:
– Даже слушать тебя не хочу. Собственной тени пугаешься. Мой дедушка Говард сидел в Тауэре за измену и вышел оттуда с улыбкой. Генрих никогда не казнит Томаса Мора, он его слишком любит. Может, они сейчас и в ссоре, но Мор всегда был его лучшим другом.
– Помнишь своего дядюшку Бекингема?
– Это другое дело, тот действительно был виноват.
Муж отпустил меня, опять повернулся к реке.
– Посмотрим. Молись, чтобы ты оказалась права, а я ошибался.
