– Тогда ты его убьешь. Ты будешь убийцей, и она, да и я тоже. Выдюжишь?
Я медленно покачала головой:
– Нет, боже мой, нет.
Я даже представить себе не могла, что со мной будет, если кто прознает, что я дала королеве снадобье, а она из-за этого недоносила наследного принца.
Я поднялась, повернулась к окну – вода серая, холодная. Я представила себе Анну в начале беременности, румяную, с набухшими грудями. А теперь она такая бледная, будто высохшая, все краски потеряла.
– Дай мне настой. Она сама решит, принимать его или нет.
Старуха тоже поднялась со стула, заковыляла в заднюю комнату.
– Обойдется тебе в три шиллинга.
Я ничего не сказала, хотя цену она заломила несуразную, положила серебряные монеты на засаленный стол. Одно быстрое движение – и монеты исчезли.
– Не того надо бояться.
Я обернулась на полдороге к двери:
– Что?
– Не питья, а лезвия – вот чего тебе надо бояться.
У меня по спине прошел холодный озноб, будто туман пополз с реки.
– Что ты хочешь этим сказать?
Она тряхнула головой, будто только что проснулась:
– Я? Ничего. Если понимаешь, в чем дело, тогда запомни мои слова хорошенько. Если невдомек, забудь пустую болтовню.
Я помедлила – вдруг старуха еще что надумает, но она молчала. Оставалось только открыть дверь и выскользнуть вон.
Джордж ждал, руки сложены на груди. Когда я появилась, он в молчании взял меня под руку. Мы торопливо спустились по скользкой, замшелой лестнице, ступили в утлую лодчонку. Всю дорогу домой молчали, слышно было только, как лодочник ровно и сильно гребет против течения. Когда вышли на пристань, я быстро шепнула Джорджу:
– Кое-что ты должен знать: если дитя не мертво, снадобье его убьет – будет на нашей совести. И еще…
– А можно как-нибудь узнать, вдруг это мальчик, прежде чем она выпьет настой?
Как же он мне надоел, только одно на уме – мальчик.
– Это никому заранее не известно.
– А что еще?
– Старуха сказала, что нам надо бояться не снадобья, а лезвия.
– Какого лезвия?
– Она не сказала.
– Меча? Бритвы? Топора палача?
Я пожала плечами.
– Мы Болейны, – кивнул он. – Всю жизнь проводим в тени у трона, значит всегда должны опасаться лезвия. Нам бы эту ночь пережить. Пошли отнесем ей питье, а там посмотрим.
Анна вышла к ужину истинной королевой – лицо бледное, ни кровинки, но голова высоко поднята, а на губах улыбка. Сидела рядом с Генрихом, ее трон лишь чуть-чуть ниже, болтала с ним, льстила, очаровывала как могла. Но стоило потоку остроумия иссякнуть хоть на мгновение, глаза короля скользили вдоль стола – туда, где сидели придворные дамы. На кого он смотрит – на Мадж Шелтон, на Джейн Сеймур? Один раз даже мне нежно улыбнулся. Анна притворялась, что ничего не замечает, забрасывала вопросами об охоте, превозносила до небес его бодрость и здоровье. Выискивала на блюде самые лакомые кусочки, клала на и без того переполненную тарелку мужа. Такая знакомая Анна – кокетливый поворот головы, небрежные взгляды из-под ресниц, сверкающие глаза, – но было что-то такое в ее уверенном очаровании, что напоминало мне ту, которая сидела в этом кресле раньше и тоже делала вид, что не замечает, как ее муж поглядывает на других женщин.
После ужина король объявил, что будет занят делами; мы все знали, какие это дела – бражничать с горсткой приближенных.
– Мне лучше побыть с ним, – предупредил Джордж. – А ты оставайся с ней после того, как выпьет зелье.
– Я останусь у нее на ночь. Старуха сказала – ее будет ужасно тошнить.
Он кивнул, нахмурился и вышел вместе с королем.
Анна велела передать придворным дамам, что у нее разболелась голова и она ляжет пораньше. Когда я ушла, они сидели как обычно, шили рубашки для бедных, работали не покладая рук, но я знала – стоит двери за нами закрыться, как начнутся нескончаемые потоки сплетен и разговоров.
Анна переоделась на ночь, протянула мне частую гребенку:
– Может, хоть чем полезным займешься, пока мы ждем.
Я поставила пузырек на стол.
– Налей мне.
Что-то в этом стеклянном пузырьке со стеклянной же притертой пробкой меня ужасно пугало.
– Нет. Это твое дело, сама и наливай.
Она передернула плечами, как игрок, поднимающий ставку, когда в кармане пусто, и вылила питье в золотую чашу. Подняла в насмешливом тосте. Откинула голову. Выпила. Я видела, горло сжалось, три глотка прошли вниз. Отшвырнула чашу, улыбнулась мне вызывающей, злой усмешкой:
– Дело сделано. Теперь молись, чтобы пошло легко.
Мы ждали, я расчесывала ей волосы, скоро она сказала:
– Давай ложиться спать, я ничего не чувствую.
Мы забрались в постель вместе, как в те далекие дни, проснулись на рассвете: по-прежнему ничего – ни тошноты, ни боли.
– Не работает, – усмехнулась она.
Я все еще глупо надеялась, а вдруг ребеночек там удержится, вдруг он живой, хрупкий, маленький, но живой, несмотря на зелье.
– Я пойду к себе, если я тебе не нужна.
– Ясно, хочешь побыстрее забраться в постель к сэру Пустое Место. Чтобы тебя там хорошенько продрали?
Я ответила не сразу. Мне ли не знать этого тона, нет на свете ничего приятнее – в голосе сестры звучит зависть.
– Зато ты королева.
– Ага. А ты – леди Пустое Место.
Я улыбнулась:
– И до смерти тому рада.
