Проходит несколько секунд напряженного молчания, а потом потрясенный Уэс устремляется вниз по лестнице. Огаст слышит, как его кроссовки отзываются усиленным эхом до самого низа.
Исайя закатывает глаза. Нико и Огаст переглядываются.
– Я схожу, – говорит Огаст.
Она находит Уэса на улице, проклинающего степлер и пытающегося прицепить листовку к телефонному столбу.
– Ой, – говорит Огаст, подходя к нему. – Что, степлер попытался вступить в эмоциональную близость с тобой?
Уэс сердито смотрит на нее.
– Ты такая смешная.
Огаст вытаскивает из рук Уэса половину листовок.
– Дашь мне хотя бы тебе помочь?
– Ладно, – ворчит он.
Они начинают обходить квартал: Уэс накидывается на электрические столбы и доски объявлений, а Огаст просовывает листовки в почтовые ящики и между оконными решетками. Уинфилд, видимо, принес им штук пятьсот, потому что, пока они пробираются по Флэтбушу, стопка почти не уменьшается.
Спустя час Уэс поворачивается к ней и говорит:
– Мне надо покурить.
Огаст пожимает плечами.
– Ладно.
– Нет, – говорит он, сворачивая оставшиеся листовки и засовывая их в задний карман джинсов. – Мне надо
Когда они возвращаются в квартиру, Уэс подводит ее к двери своей спальни и говорит:
– Если ты скажешь Нико или Майле, что я тебя сюда впустил, я буду все отрицать, прожду месяцы, пока ты не перестанешь ждать от меня мести, и отдам все твои вещи тому парню на втором этаже, квартира которого пропахла луком.
Огаст отодвигает Нудлса, кусающего ее за пятки, в сторону.
– Принято.
Уэс распахивает дверь, и открывается его спальня, именно такая, как описывал ее Исайя: милая, аккуратная и стильная, со светлым деревом, постельным бельем цвета серого камня, его работами за стеклом и в рамках на стене. У него вкус человека, выросшего среди изящных вещей, и Огаст думает о трастовом фонде, который упоминала Майла. Он открывает деревянную коробку для сигар с орнаментами на тумбочке и достает тяжелую серебряную зажигалку и косяк.
Огаст видит преимущества хрупкого телосложения Уэса, когда он легко перепрыгивает через открытое окно на пожарную лестницу. Она шире в бедрах и даже вполовину не такая грациозная; когда она его догоняет, она уже еле дышит, а он сидит посреди крыши около одного из кондиционеров, затягиваясь и ни капли не вспотев.
Огаст устраивается рядом с ним и поворачивает лицо к улице, глядя на огни Бруклина. Тут не тихо, но есть плавный, постоянный поток шума, к которому она привыкла. Ей нравится представлять, что, если прислушаться, можно услышать скрежет «Кью» внизу по улице, несущего Джейн в ночь.
Ей надо поговорить с Джейн. Она знает, что надо.
Уэс передает ей косяк, и она берет, благодарная за причину перестать думать.
– В какой части Нью-Йорка ты родился? – спрашивает она его.
Уэс выдыхает поток дыма.
– Я из Род-Айленда.
Огаст застывает с косяком на полпути к ее рту.
– А, я просто думала, из-за того, что ты такой…
– Кретин?
Она поворачивает голову, щурясь на него. Тут серо и тускло с вкраплениями оранжевого, желтого и красного с улицы внизу. Веснушки на его носу сливаются воедино.
– Я хотела сказать «нью-йоркский пурист».
Первая затяжка жжет, задерживаясь в груди. Она делала это только один раз – ей предложили на вечеринке, а она отчаянно пыталась притворяться, что знает, как это делать, – но она повторяет за Уэсом и держит дым несколько долгих секунд, прежде чем выпустить его через нос. Все вроде проходит гладко, пока она не проводит следующие двадцать секунд, кашляя в локоть.
– Я переехал сюда в восемнадцать, – говорит Уэс, когда Огаст заканчивает, милосердно не комментируя ее неспособность справиться с затяжкой. – И мои родители, по сути, отрезали меня от родословного древа год спустя, когда поняли, что я не собираюсь возвращаться в архитектурную школу. Но у меня все еще был этот сраный, вонючий, дорогущий, кошмарный город.
Последнюю часть он произносит с улыбкой.
– Да, – говорит Огаст. – Майла и Нико это… упоминали.
Уэс сосет косяк, на котором загорается огонек.
– Ага.
– Моя… моя мама. Ее родители были безумно богатыми. Много ожиданий. И они, по сути, тоже притворялись, что ее не существует. Но в этом есть и вина моей матери.
– Как так? – говорит Уэс, стряхивая пепел и передавая ей косяк.
Огаст удается удержать вторую затяжку подольше. Она ощущает своим лицом, как она распространяется по коже.
– Она всю жизнь говорила мне, что ее семья не хотела иметь со мной ничего общего, поэтому у меня никогда по-настоящему не было семьи. А пару недель назад я узнала, что это все неправда, и теперь они мертвы, так что…
Она не упоминает сына, которого они забыли, или письма, которые они перехватывали. Сейчас она понимает, что не хотела бы иметь ничего общего с семьей мамы, даже если бы она знала, что они о ней заботились. Но она дочь Сюзетт Лэндри, а значит, она не умеет бросать всякую хрень.
– Поэтому ты с ней не разговариваешь? – спрашивает Уэс.
Огаст переводит взгляд обратно на него.
– Откуда ты знаешь, что я с ней не разговариваю?
