Еще шесть месяцев июня полностью

В понедельник День прогулов для старшеклассников, и это меня вполне устраивает. С тех пор как Холлис сделала мне аккаунт в Инсте и запостила нашу совместную фотографию, у меня появилась плохая привычка листать ленту. Я изо всех сил стараюсь не смотреть сторис одноклассников, тусующихся сейчас на Литл-Бенд. На видео они качаются на тарзанке и прыгают в воду. Тарзанка привязана к ветке клена на берегу, которая нависает над самым глубоким местом реки. Они подбадривают друг друга, когда кто-то раскачивается особенно высоко или резко отпускает веревку. Я не вижу Кэплана, но уверена, что он там. Особенно если они с Куинном помирились. На одном из видео Холлис карабкается по веревке, как по канату на уроке физкультуры, до самого верха, где тарзанка привязана к клену. Прямо оттуда она прыгает в воду. Невероятно. Я утешаю себя, что мне бы там все равно не понравилось. Я бы никогда не прыгнула. Ни за что на свете.

Я знаю, что дальше они отправятся на озеро Понд. Обычно старшеклассники –  те, кто придерживается веселых традиций, –  выстраиваются в шеренгу на западном пирсе, над которым алеет закат, ныряют и плывут наперегонки к пирсу на противоположной стороне. Когда мы с Кэпланом были маленькими, то часто ходили смотреть на эти заплывы с нашими мамами. На это приходит посмотреть чуть ли не весь город. Где-то в средней школе я решила, что это банально, и перестала ходить. И все же я наблюдаю за передвижением солнца по небу, занимаюсь домашними делами и стараюсь не думать об одном годе, который запомнился мне больше всего. Я сидела на плечах у отца с бенгальским огнем в руке и наблюдала за подростками, которые тогда казались мне такими взрослыми. Они прыгали в мерцающую воду, их фигуры темнели на фоне розового сияния неба, и расстояние между пирсами казалось мне невероятно огромным.

Как раз в тот момент, когда я приготовилась к тому, чтобы спокойно поскучать и пожалеть себя, раздается резкий телефонный звонок. Никто никогда не звонит на наш домашний телефон, кроме бабушки и дедушки. Я сижу на стуле за столом, притворяясь, что читаю, а на самом деле как ненормальная просматриваю аккаунты одноклассников, а телефон на стене все звонит и звонит.

Я встаю так быстро, что стул опрокидывается, и снимаю трубку.

– Привет, бабуль. Да, у меня все хорошо. Даже отлично. Я решила не поступать в Йель. Да. Да, знаю. Нет. Вообще-то я слушаю. Просто я не изменю свое решение.

Бабушка просит позвать к телефону маму.

– Конечно. Подожди минутку.

Я поднимаюсь по лестнице с телефоном и без стука вхожу в мамину комнату. Она лежит на кровати с ноутбуком. Я протягиваю ей трубку.

– Кто это? –  спрашивает она.

– А кто еще это может быть? –  отвечаю я. –  Я сказала ей, что не поеду в Йель. Теперь она хочет поговорить с тобой.

Мама долго смотрит на телефон. Я прямо-таки ощущаю бабушкино раздражение, хоть она и находится за много миль отсюда. Но мне все равно. Меня не волнует ничего, кроме того, что сейчас мама заберет у меня телефон и возьмет всю ответственность на себя. Она откидывает одеяло, как будто во сне, встает и проходит мимо меня. Я замираю, сжимая в руке телефон, уверенная в том, что она вот-вот вернется. Но тут я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Я вешаю трубку.

Я пытаюсь убедить себя, что это победа. Я приняла решение и сказала им об этом, и мне не нужна была ничья помощь. Мне больше никто не нужен.

Я забираюсь в мамину постель, где не была с детства, и начинаю рыдать. Я была убеждена, что уже выплакала столько, сколько может выплакать человек за всю свою жизнь, но на этот раз превосхожу саму себя. Я отдаюсь этому всем сердцем. Это почти впечатляет. Я кричу и рыдаю в подушки, пачкаю шелковые простыни, сбрасываю домашний телефон с кровати и обещаю себе, что никогда больше не положу голову ей на плечо.

В кармане звонит смартфон, и я достаю его, чтобы выключить. Но тут вижу пропущенный звонок и несколько сообщений от Кэплана.