В машине мы не разговариваем, но она включает музыку и опускает стекла. Воздух приятно наполняет легкие. Я вдруг понимаю, что, не считая прогулки с Куинном, после вечеринки у нас дома я почти не выходил на улицу при дневном свете.
Мы приезжаем в школу сразу после начала обеда, и я прогоняю ощущение дежавю, когда иду с парковки вместе с Холлис, переодевшись в ее багажнике.
Я останавливаюсь, когда вижу вдалеке столик – самый лучший, под деревьями, – за которым все наши друзья раскрашивают друг друга зеленой краской и при этом умудряются фотографироваться.
– Ее там нет, – говорит Холлис. – Я не знаю, где она обедает. Она не отвечает на мои сообщения.
– Не принимай это на свой счет, – отвечаю я.
Когда мы подходим ближе, друзья приветствуют меня так тепло, словно я вернулся домой после долгого отсутствия. Я пропустил всего один день, как настоящий кусок дерьма. Потом я пытаюсь вспомнить хотя бы один день до этого, когда не виделся хотя бы с одним из этих людей, и не могу. Куинн сует мне бороду с дурацкой лентой, и, хотя меня раздражает его назойливость, это означает, что у нас все снова хорошо. Когда Куинн пришел в воскресенье, я первым попросил прощения – ведь это он хотел поговорить со мной, а решиться на это в некотором смысле даже сложнее. Я мог бы и не извиняться, но мы обсудили все, что могли, а потом молча прошли еще несколько кварталов. Больше всего мне запомнился момент, когда он сказал, что это не моя вина, но иногда действительно трудно быть моим другом, а потом спросил, все ли у меня в порядке.
Руби протягивает мне мой ежегодник, и я кладу его в стопку для подписей. Трудно не проникнуться этим настроением. Думаю, в этом и есть смысл сегодняшнего дня. Я просматриваю чьи-то фотографии и поражаюсь, как много там моих снимков с друзьями. Я уверен, что каждый из нас запечатлен хотя бы на одной фотографии. Оказывается, наш класс не такой уж большой, но на многих снимках красуется только наша компания. Я думаю, люди, должно быть, ненавидят нас. Мы те самые сволочи, которые объединились в группу избранных. Я подписываю ежегодник Бекки какими-то общими фразами, а когда возвращаю его ей, она обнимает меня. В эти последние дни она начинает плакать каждый раз, когда кто-нибудь упоминает окончание школы.
– Вы, ребята, для меня больше, чем просто семья, – говорит она, рыдая мне в плечо. Я крепко обнимаю ее, потому что она права.
Мне хочется остановить время, повернуть его вспять и все сделать по-другому. Или, может быть, если бы мне дали шанс, я бы просто повторил все точно так же, потому что мы такие, какие есть. Но тогда, по крайней мере, я бы уже понимал всю важность происходящего. А может, я бы просто поставил время на паузу, чтобы решить, как насладиться этим днем, ведь я буду скучать по нему. А как же иначе? Невозможно привыкнуть к чему-то и потом не скучать по этому.
Я поворачиваюсь к Холлис:
– Спасибо.
– Не за что, – отвечает она.
Мы обмениваемся ежегодниками. В левом нижнем углу последней страницы я нахожу немного свободного места и пишу: «Для меня старшая школа – это ты». Немного подумав, добавляю: «И мне очень нравилось в старшей школе. Кэп». Когда урок заканчивается, я думаю, что на этом все. Но это большая ошибка. Завернув за первый же угол, я вижу Мину в старых очках, которые она носила в средней школе. Она прижимает к груди свой ежегодник и смотрит под ноги. Я останавливаюсь и, как идиот, жду, когда она поднимет на меня взгляд. Но она этого не делает. Только когда в меня врезается несколько человек, я заставляю себя сдвинуться с места.
Может быть, она меня не заметила, думаю я. Как не заметила и прошлой ночью. Может быть, мне показалось, что она смотрела на меня. Если я не мог видеть ее лица, как она могла видеть мое? Может быть, ее там даже не было. Может быть, это был сон. Может быть, я схожу с ума.
А потом плотина лопается, и вся надежда, которую я пытался усыпить, загорается у меня в животе. Карусель тошнотворного дерьма, которое я прокручивал и прокручивал в голове, снова оживает. Добираясь до класса, я еще раз вспоминаю все, что она говорила в своей спальне. Убедившись, что помню все ее слова наизусть, в сотый раз молюсь, чтобы они обрели еще больше смысла. Она говорила, что мы с ней не в равных условиях. Потому что я заботился о ней.
