Мама Кэплана задерживается на работе в клинике и, когда мы подъезжаем к его дому, пишет ему, чтобы он начал готовить ужин. Я звоню своей маме, чтобы спросить, не захочет ли она присоединиться к нам, но попадаю на автоответчик. Чуть позже она пишет мне, что у нее снова мигрень. Если честно, мама бездельничает. Хотя на самом деле когда-то была очень важным библиотекарем. Думаю, до смерти папы она много кем была, но не сейчас.
Знаю, «важный библиотекарь» звучит как насмешка, но мама была одной из первых, кто успешно оцифровал систему библиотечной классификации, когда аналоговые отошли на второй план. Затем она консультировала, кажется, каждую библиотеку Среднего Запада, начиная от крошечных отделений в церковных подвалах и заканчивая университетами. Я знала наизусть десятичную классификацию Дьюи[16] еще до того, как выучила таблицу умножения. И хотя в душе мама была традиционалисткой и любила коллекционировать библиотечные карточки известных изданий или любимых книг – листочки ванильного цвета со списками читателей, которые брали ту или иную книгу, и она им понравилась (иногда несколько раз подряд, иногда каждые пять лет, иногда один раз с задержкой срока сдачи, а потом больше никогда), – но именно она была одной из тех, кто придумал, как внедрить систему Дьюи в компьютеры и тем самым сохранить библиотеки, которые, ввиду растущей популярности электронных книг, начали умирать. Благодаря ей стали возможны такие вещи, как, например, межбиблиотечный абонемент. Помню, как папа говорил мне, что она супергерой. Что, если бы не мама и не другие библиотекари типа нее, многие книги запаковали и оставили бы где-нибудь пылиться, а то и вовсе – уму непостижимо! – выбросили бы. Мне была невыносима мысль о том, что кто-то может выбросить книги, которые многие читали и любили, так что я даже не сомневалась в его словах. Мама и правда была из разряда супергероев. Только она спасала не людей, а книги и библиотеки.
А для меня она сохраняла библиотечные карточки. Я запоминала десятичный индекс на них и придумывала жизни и личности каждому, кто был записан на обороте. Я воображала разговоры, которые мы могли бы вести, какие книги я могла бы порекомендовать, если им, как и мне, понравилась «Трещина во времени»[17] (813.54, Североамериканская художественная литература, 1945–1999 гг.). Возможно, она сохранила их для меня, потому что чувствовала себя виноватой из-за того, что предала старую систему. А может, дело было не в чувстве вины. Может, ей просто нравились эти учетные документы и трудно было расстаться с прошлым. Впрочем, после папиной смерти последнее ей только мешало.
Теперь я даже не уверена, читает ли мама вообще. Она в конце концов сняла белую ночнушку с синими цветами, но к работе так и не вернулась. Как я поняла, в этом не было особой необходимости – денег хватало после продажи папиной лечебницы. Не знаю, что мы будем делать, когда они закончатся. Мамины родители умерли еще до моего рождения, а семья папы не особо нас жалует. Возможно, мы напоминаем им о том, что его больше нет, – и это довольно справедливо. И тем не менее я еще никогда не встречала людей, которые с большей страстью участвовали бы в жизни тех, кто им не нравится и кого они не одобряют, чем бабушка и дедушка. Они были в восторге от того, что я поступила в Йель, как и отец. Узнав об этом, они прислали очень красивый букет. Впервые после похорон я увидела на нашей кухне живые цветы. Но маме это не понравилось, и мы их выбросили.
Когда прошлым августом она спросила меня, собираюсь ли я подавать документы в Йель, я, удивив саму себя, ответила: «Да». Еще бы. Она была вместе со мной, на кухне, и в кои-то веки проявила участие. И за последние четыре года еще не было момента, когда бы мы оказались настолько близки к тому, чтобы произнести папино имя.
Мы решаем приготовить сэндвичи с горячим сыром, пока ждем маму Кэпа, потому что сэндвичи с горячим сыром – это ответ Кэплана на любую ситуацию, хорошую или плохую. Закуской нам послужат макароны. Оливер слышит, как мы гремим на кухне.
– Бро! – кричит он с верхнего пролета и несется вниз, перепрыгивая через две ступеньки, боком, чтобы видеть нас и кухню. Оливер всегда так спускается. Я помню его малышом, когда он, держась за эти же перила двумя ручками, делал маленькие шажки с одной ступеньки на другую. Сейчас ему четырнадцать.
– Ты козел! – говорит он, обнимая Кэплана. – Но ты козел, который может все что угодно.
– Не выражайся, Олли, – делает замечание Куинн.
– Предпочитаю Оливер, я ведь теперь учусь в старшей школе.
Куинн и Кэплан начинают хохотать.
– Братан! – возмущается Оливер, глядя на Кэплана.
– По-моему, Оливер больше тебе подходит, – говорю я ему.
– Спасибо, Мина, – отвечает, краснея, Оливер.
Он намного светлее брата, с кучей веснушек, бровей почти не видно, и поэтому, увидев его пунцовые щеки, Куинн и Кэплан начинают гоготать во весь голос. Оливер типа влюблен в меня еще с детства. Он шлепается на стул.
– Да ну вас! – бормочет Оливер. – И все же еще раз поздравляю тебя, козлина.
