– Да, но ты не стала, потому что исполнилась твоя мечта – тебя взяли в Йель.
– А ты что, не хочешь, чтобы я училась с тобой в Мичигане? – Тон ее голоса тут же меняется. Она смотрит на свои руки, сжимающие руль.
– Нет! Что? Мина, я думал, ты прикалываешься!
Она так сильно сжимает руль, что костяшки ее пальцев белеют.
– Эй, ты чего? Спустись на землю. О чем ты думаешь? – Я убираю ее руки с руля и кладу их на ее колени.
– Ой, прости, – отвечает Мина, тряхнув головой. – Все нормально.
– Нет уж, хватит. Конечно, это здорово, если мы будем учиться вместе! Ты мой лучший друг! Это будет… Это будет круто. Я даже мечтать о таком не могу. Да и не стоит об этом думать. Ни мне, ни тебе. Твое место в Йеле.
– А мне кажется, мое место рядом с тобой.
Что-то в ее голосе заставляет меня покраснеть.
– Хэй-о! – раздается в открытое окно голос Куинна. Он гигантскими прыжками пересекает лужайку перед школой, победно размахивая над головой скейтбордом.
Мина отворачивается от меня, глядя в другое окно.
– Что это было? – спрашиваю я у ее плеча.
– Не важно, – отвечает она и заводит двигатель, потому что Куинн уже забирается на заднее сиденье.
С ним в салон проникает ночной воздух. По моей коже пробегают мурашки.
– По-моему, тебя предупредили, что в следующий раз заберут эту штуку, – как ни в чем не бывало говорит Мина, кивая на скейтборд, и выезжает на темную улицу. Но мне не видно ее лица, потому что ветер раздувает ее волосы, скрывая его от меня.
– Куда им! – отвечает Куинн и стискивает меня в медвежьих объятиях, почти оказываясь на переднем сиденье. – СИНИЕ, ВПЕРЕД[12], МАТЬ ВАШУ!
– Пристегнись, – наказывает ему Мина.
– И ты позволишь ей вот так говорить со мной в твоей машине?
– Ага, – отвечаю я, отталкивая его от себя. – Позволю. Смотри, что она мне подарила.
Я сую ему под нос свою ногу.
– Хрена себе! – Он смеется. – Значит, вы, ребята, больше не будете ходить в одинаковой обуви?
– А ты дерзкий, – говорит Мина. – Очень бесстрашно с твоей стороны упоминать о моих кедах.
– Эй, да ладно тебе! – отзывается Куинн. – Все знают, что в младших классах мальчишки ведут себя как мудаки, потому что втюрились.
Мина закатывает глаза.
– Улет! – сообщает Куинн, рассматривая желтую вышивку.
– Завидуешь? – спрашиваю я.
– Размечтался, капитан!
Мичиганский университет почти сразу отклонил заявление Куинна. Он не особо расстроился. Куинн вообще никогда не расстраивается.
– Красный мне больше идет, – говорит он. – Да и девочки в Индиане будут погорячее. Ой, сорян, Мина!
Он откидывается на спинку сиденья и застегивает ремень безопасности.
– Да ладно, не надо изображать из себя рыцаря ради меня.
– Нет, что ты! Я настоящий рыцарь! До мозга костей. Я извинился, потому что ты тоже поступила в Мичиган – похоже, туда поступают лучшие девчонки.
Мина показывает мне язык. Не припомню, чтобы она хоть раз так делала раньше.
– Вообще-то Мина собирается в Йель, – говорю я.
– Я же сказала, – возражает она, – что буду учиться там, где захочу.
– Да, черт побери! Может, Мина хочет устроить бунт? – говорит Куинн. – Пошлет к чертям альма-матер и наконец заживет полной жизнью!
– Вот именно, – соглашается Мина. – Знаешь что, Куинн? За это ты можешь включить свою музыку.
– Мы должны слушать мою музыку, – ворчу я. – Это моя машина.
– Это машина твоей мамы.
Куинн врубает музло, и вместо того, чтобы отчитать его и приказать не кричать, Мина открывает окна сзади и подпевает:
– О, детка, у тебя есть все, что мне нужно, но ты говоришь, что он просто друг. – Она поворачивается ко мне, явно простив. – Но ты говоришь, что он просто друг[13].
За что она меня простила? Да плевать. Прохладный воздух наполнен чем-то необъяснимым, словно сейчас начало года, а не конец. Мина ведет машину, подняв одно колено, Куинн поет во всю глотку, раскинув руки в стороны и распластавшись на заднем сиденье, и воет, как волк на луну. Мимо проносятся уличные фонари, то освещая наш маленький мир, то снова оставляя нас в темноте, как в старом кино, как будто кто-то переключает затвор камеры, и два моих самых старых школьных друга едут со мной домой.
На мой восьмой день рождения папа подарил пару черных высоких конверсов, потому что я увидела их на рекламном щите по дороге домой и сказала, что их могла бы носить шпионка Гарриет[14], книжку про которую я тогда постоянно перечитывала. Ее жизнь была полна приключений, мода ее не интересовала, ей было важнее решать поставленные задачи. А потом, через месяц, папа погиб в аварии на том же самом шоссе. Это произошло за милю[15] от того рекламного щита и съезда к нашему дому. У другого водителя случился сердечный приступ, так что никто не был виноват. Это было очевидно.
