Я смотрю, как он снова сует в рот мокрый конец и жадно затягивается. Ему вряд ли больше одиннадцати, может, двенадцать.
– Где я?
Он сперва переговаривается с женщинами. Они размахивают руками, прежде чем шумно приходят к согласию.
– Недалеко от Афин. Вас нашли мои родственники. Они искали…
Сильно затянувшись сигаретой, он пролистывает свой внутренний словарь английского языка в поисках нужного слова.
– Припасы. Одежду и вещи, которые можно обменять у других.
– А есть и другие?
Янни снова совещается с женщинами.
– Немного, – говорит он. – И некоторые…
Он пожимает плечами, стряхивает пепел, стараясь выглядеть невозмутимо.
– Мои родственники не разговаривают с незнакомцами.
– Ты говоришь со мной.
– Вы больны. Когда вы поправитесь, уйдете.
Звуки ударов мяча, который гоняет детвора, кладут конец нашему разговору. Он бросает окурок на землю, растирает его каблуком изношенного ботинка. Он весь натянут от ожидания – хочет бежать, чтобы присоединиться к товарищам.
– Подожди.
Мальчик останавливается.
– Мужчина… который был со мной… что с ним?
Опять переговоры. Важно произносимые слова Янни:
– Ваш муж жив. Но надолго ли, кто знает?
Он, должно быть, ошибается.
Теперь весь мир в их распоряжении, и они могли бы жить там, где им хочется, однако цыгане предпочли остаться под крышей привычных для них лачуг и хибар, вызывающих подозрительность у человека постороннего. И кто их за это может осудить? Моя одежда коричневого цвета от крови трех человек. На мне маска из пота и дорожной пыли.
Они насторожены, и я насторожена. В последнее время внешность людей стала дьявольски обманчивой. Моя собственная вера в человечество почти полностью испарилась. И все же, протянув руку, я нахожу свой рюкзак нетронутым рядом с собой. Это обстоятельство рождает во мне надежду, что я оказалась среди тех, кто, как и я, не утратил свою человечность.
Чашки с горячим чаем появляются и исчезают. Голоса плавают вокруг меня, словно я корм для рыбок. Смутно-смутно до меня доходит, что мой рассудок вышел погулять, что я веду себя так, будто одной ногой в сумасшедшем доме, а другой в луже крови. Сколько может выдержать человеческое сознание, прежде чем надорвется?
Потом здесь появляется он.
И я тоже здесь.
Стол скрипит, когда рядом усаживается Ник. Я не смотрю, но чувствую, как движется воздух, когда он наклоняется вперед и заполняет собой то, что было до этого пустым. Он достаточно близко, чтобы я уловила его запах. Никакого одеколона или лосьона «после бритья». Только сам Ник, сотканный из солнечного света.
– Что происходит, Зои?
Его голос ласкает мою щеку.
– Небо рушится на землю.
– Именно такое чувство, правда?
– Оно всех нас убьет, одного за другим, тем или иным способом.
Моя рука, словно и не моя, трет мое лицо.
– Все это начал он. Все это. Мы были для него экспериментом. Моя квартира стала его «Тринити»[39].
– Это там, где был произведен первый ядерный взрыв?
– Ему нужно было протестировать свой лекарственный препарат. Нет, не препарат, оружие.
Я рассказываю ему то, что поведал мне Джордж Поуп в последние несколько минут своей гадкой жизни. Ник слушает с присущим его профессии вниманием. Когда поток моих слов исчерпывается, он остается сосредоточенным, напряженным. А когда я поднимаю на него глаза, то вижу уже знакомую маску, ту, что не позволяет мне постичь его. Так много вопросов. Кто ты? Что случилось с тобой на поле битвы? Плакал ли ты, потеряв своего брата? Думал ли ты обо мне, когда был там? Но эти вопросы прилипли к моему языку, как размягченная солнечным теплом жевательная резинка прилипает к подошве.
– Что в вашем узле, Зои? Вы мне покажете?
Словно кающаяся грешница, я предлагаю ему это кровавое подношение.
– Вы уверены?
– Покажите.
Хотя команда и произнесена шелковым голосом, я понимаю: это приказ. Где-то в глубине моего сердца ударил гонг, мне не остается ничего другого, кроме как подчиниться.
Негнущимися пальцами я развязываю узел. Ткань халата пропиталась кровью и прилипла к содержимому узла. Мокрая красная обертка открывает холодную плоть, заключенную в ней.
Мясо. Совершенно такое же, как говядина, свинина или баранина. Этот самообман помогает мне удержать желчь в желудке. Но если я подумаю, откуда оно взялось, я выбегу с криком из этой комнаты.
Мясо. Такое же, как продается в супермаркетах.
Ник делает глубокий вдох. Я закрываю глаза и жду. Он не говорит того, что и так очевидно, не задает глупых вопросов. Он видит, что в халате отрубленная голова, поэтому нет необходимости это подчеркивать и уточнять.
– Хорошо, – говорит он. – Хорошо. Чья она? Кому-то нужна срочная медицинская помощь?
Я качаю головой. Обычное мясо, Зои. Курица и ветчина.
– Он был уже мертв. Я исполнила распоряжение.
– Чье?
– Его. – Я киваю на это «просто мясо». – Джорджа Поупа.
Ник обдумывает все это и спрашивает:
– Зачем?
Я рассказываю ему, что Поуп боялся, что может восстать из мертвых.
– Вы верите в то, что это было возможно?
– Мне пришлось поверить.
Иначе получается, что я отрубила ему голову просто так.
Ник достает блокнот и ручку из кармана рубахи. Не глядя на меня, он начинает что-то в нем писать.
