Еще жива полностью

Я смотрю на него.

– Вы составляете список покупок.

– Я составляю список.

– Список.

Следующие десять ударов моего сердца – я их отсчитываю – он черкает в блокноте, затем прячет его в карман.

– Я собираюсь помочь вам. Для этого я здесь.

– Я в порядке. Справлюсь сама.

Он опускается на корточки передо мной, накрывает окровавленную голову халатом, и теперь она уже не пялится на нас.

– Одиночества и так всем нам хватает. Не отказывайтесь от поддержки там, где она нужна, Зои. Я протягиваю вам руку помощи, не отталкивайте ее.

У нас с Ником еще не все в прошлом.

Первая страница сегодня принадлежит Джессу. Следующая тоже. «Юнайтед Стейтс таймс» превратила его в «не такого, как все» – «плохого». В злодея. В преступника, пытающегося свалить всю вину на компанию, призванную спасти нас не только от этой болезни, но и от целой уймы напастей.

Этим вечером пророк из южных штатов дал болезни имя, которое тут же за ней закрепилось, многократно повторенное телезрителями.

– Эта болезнь – «конь белый», пришедший за грешниками. Конец уже не грядет, он здесь.

Пророк обращается к гибнущей миллионной аудитории, среди которой его слова находят поддержку и понимание.

Конь белый. Он скачет среди нас.

Понадобилась неделя, чтобы я снова могла пройти несколько шагов и у меня при этом не помутилось бы перед глазами. На этой неделе я питалась лучше, чем когда-либо с тех пор, как началась война. Эти изгои умнее, чем остальная часть человечества. Вынужденные существовать на периферии общества, они развили в себе умения, необходимые для выживания за пределами цивилизации. Они сами выращивают пищу. У каждого члена клана есть свои обязанности перед всеми остальными. Пока мы оплакиваем утраченные нами привычные блага цивилизации, они продолжают делать то, что делали многие поколения их предков. Они как винтики в простом, но эффективном механизме.

Прошла еще одна неделя, и я разыскиваю Янни. Я не верю, что швейцарец выжил. Этого не может быть. Если только мое сознание не сфабриковало его смерть, чтобы я отправилась на тот свет с уверенностью в своей победе.

– Как выглядит этот человек? – спрашиваю я мальчика.

Если Янни и считает мой вопрос странным, он этого не показывает. Каждое слово для него – возможность продемонстрировать свое знание английского.

– Он, – Янни проводит рукой у себя над головой, – белый. Его волосы – белые. Не как у старика, а как у кинозвезды.

Это швейцарец, да, видимо, это он. Я не знаю, как ему удалось выжить, какие волшебные снадобья употребили для этого цыгане. Я не понимаю, как я могла потерпеть такую неудачу.

– Блондин, – подсказываю я ему онемевшим языком. – Людей с такими волосами мы называем блондинами.

Он пробует произнести это слово:

– Блондин.

– Я хочу увидеть… своего мужа.

Во рту – желчная горечь.

Входят две женщины, обе в пестрых футболках и многослойных заношенных юбках. Они разговаривают с мальчиком и при этом не считают зазорным открыто рассматривать меня. Для них я диковинка, чужая и малопонятная.

– Он жив? – спрашиваю я.

Пожалуйста, пусть он окажется мертвым. Хотя это и идет вразрез со всем, во что я верю, и делает меня менее человечной, я хочу, чтобы это было так. Могу ли я по-прежнему быть честна сама с собой?

– Он в плохом состоянии, – говорит парень.

– Мне нужно увидеть его.

– Хорошо, я отведу вас.

Он берет меня под локоть, его рука намного сильнее, чем казалось на первый взгляд. Жилистая. Мы медленно идем.

Мужчина с тележкой, нагруженной арбузами, пересекает дорогу. Здесь тепло, как будто лето стоит в самом разгаре. Пот гусеницей наползает мне на верхнюю губу. Сам собой в голове возникает вопрос: а какая погода сейчас дома? Хотя его больше и нет, дом незыблемо пребывает в моей памяти как символ того, что было, прежде чем мир рухнул. Мое сердце словно ободрано железной щеткой. Нужно сказать что-нибудь, причем поскорее, иначе я не сдержусь. Я глотаю. Глубоко вздыхаю.

– Здесь много людей.

– Да, много людей.

– Среди них есть больные?

Секунду он переводит услышанное.

– Есть чуть-чуть. Не так много, как в городе.

– Мне очень жаль.

– Такова жизнь. Многие мои сородичи умирают молодыми.

Стены и крыши импровизированных домов сделаны из гофрированных листов железа. Всего около пятидесяти, наверное. Ничего такого, что нельзя было бы быстро разобрать и погрузить на спины ослов. У цыган есть скот. Животные сгрудились на краю этого городка хижин; непривязанные, они проявляют достаточную сообразительность и держатся поближе к корму, который им не приходится искать самостоятельно.

Обутые в ботинки ноги Янни останавливаются перед лачугой, выкрашенной белым.

– Ваш муж там.

Он дергает меня за рукав, когда я начинаю ковылять к двери.

– Он плох.

Черт побери, пришлось соврать этому мальчику. В оправдание я говорю себе, что так думать было их собственным выбором. Они решили, что швейцарец и я были вместе. Непреднамеренная ложь. Они были там, они видели его, истекающего кровью. Они могли бы предположить и иное, могли бы увидеть правду и понять, что я зарезала его, спасая собственную жизнь. Намеренно отправляя его на тот свет.