– Да. Он велел отправляться. И слушать. Его. Того, кого я изначально презирал. А он полагал меня дикарем. Дикарем я и был. Хотя… все одно я его презирал. И презираю.
Чарльз кивнул.
– Когда приходит срок, шаман берет ученика. Того, кто способен слышать мир. Он прокладывает тропы и учит играть. Разные песни есть. От одних душа загорается пламенем ярости, и нет ничего, что ярость эту остановило бы. Другие заставляют радоваться. Или ввергают в смертную тоску. Третьи вовсе лишают разума.
– Или воли. – Молли села. – Извините. У вас интересная беседа.
– Или воли… когда ученик осваивает все песни, ему дают дудку.
– Такую?
– Такую. – Эдди поднял хрупкую дудку. – Ее делают из кости, зверя ли, орка ли, человека. Хотя человеческие кости мелковаты, хорошей дудки не сделать.
– Ну извини, – пробурчала Молли, пытаясь подавить зевок. – Мы как бы и не напрашиваемся.
– Говорят, что когда-то давно все дудки были сделаны из костей первого, кто сумел подчинить себе мир. И говорят, что был он так силен, что самому ему не нужны были ни дудки, ни иные инструменты. Что он был частью мира, а потому тот слушал его. Так вот, те дудки переходили из рук в руки, да и вовсе пошел обычай, что после смерти наставника ученик делает из кости его дудку, сохраняя голос для мира.
– М-да… помолчу, пожалуй. – Молли все-таки зевнула, широко, как кошка.
Никто и никогда не тронет Милисенту.
Нет, ее постараются задеть. И быть может, двери светских гостиных останутся заперты для нее, хотя вряд ли. Скорее уж начнется очередная игра высокого света, в которой ни смысла, ни милосердия.
– Моему деду дудка досталась от его деда, а тому – от прадеда…
– Это она?
– Да.
– Но не та, которая из Мертвого города?
– Не та.
– Ты уверен?
– А ты уверен, что знаешь в лицо свою сестру? – хмыкнул Эдди. – Они разные.
– И в чем же проблема?
– Проблема? Да как сказать… скорее всего, в том, что я ни разу не играл сам.
– Охренеть. – Молли потерла глаза. – Шаман-недоучка с заклятой дудкой? Знаешь, может, отдашь ее? На сохранение?
Эдди показал кулак.
– Просто… это неразумно! – Молли кулак отвела пальчиком и, кажется, нисколько не впечатлилась. – Ты ведь осознаешь, что использовать подобную вещь вот так, без подготовки, просто-напросто опасно? Для тебя и окружающих?
– Я и сам хранить могу.
– К слову, в службе его императорского величества имеются… всякие специалисты. В том числе и такие, которые способны разобраться с нетипичными артефактами.
– Обойдутся.
И Чарльз мысленно поддержал родственника.
Обойдутся.
Определенно.
– Это абсолютное легкомыслие. – Молли почесалась. – С другой стороны, здесь быстро привыкаешь.
– К чему?
– К тому, что здесь вам не там. Интересно, поесть принесут или все-таки забыли?
Не забыли.
По стене побежали всполохи, и раздался голос:
– Живые?
– Живые. – Эдди поднялся.
Странник появился не один, но с женщиной столь бледной, что кожа ее казалась полупрозрачной. Серебристые волосы были заплетены в пару кос, на узких плечах лежали меха, которые слабо светились.
– Мать Шо, – сказал Странник, отступив. – Она пожелала говорить с вами.
Женщина подняла взгляд, и Чарльз с трудом сдержал вскрик, до того жутким показалось вдруг ее лицо с неестественно большими глазами, с тонкими, почти нитевидными губами и отсутствующим носом. Вместо него на лице женщины виднелись две дыры, которые то расширялись, то сужались.
– Они редко выходят, тем более к людям. Поэтому, прошу вас, проявите уважение. – В голосе Странника звучал плохо скрываемый гнев.
– Извините, – выдавил Чарльз, чувствуя, что готов провалиться от стыда.
Испугался?
Этой вот хрупкой, почти невесомой особы? Только потому, что выглядит она иначе, нежели он привык?
– Дитя огня. – Голос у женщины оказался сиплым и простуженным. – И солнца. Оно красивое?
– Яркое.
– И смотреть больно. – Глаза ее закрылись полупрозрачными складками кожи. – Мне рассказывала мать, которой говорила ее мать.
Она замолчала и протянула руку.
А Чарльз молча дал свою. Пальцы женщины были прохладными и сухими, как змеиная кожа. Спустя мгновенье Чарльз понял, до чего верным было первое впечатление.
Кожа.
Змеиная.
Гладкая. Покрытая мелкой чешуей. И от этого понимания он вновь содрогнулся.
– Это твоя суть. – Женщина открыла глаза. – В ней память об огне. Моей сути твое тепло тоже отвратительно. Мы разные.
– Да. – Почему-то понимать, что внушаешь кому-то отвращение, было неприятно.
– Где та, что пришла дать свободу?
– Кому?
– Всем, кто того пожелает. – Женщина не отступала. Пахло от нее могилой, сырой и разверстой. И мысли появились совсем нехорошие.
Нельзя подпускать ее к Милисенте.
Нельзя.
– Не бойся. – Она убрала руку. – Я не причиню вреда той, в ком вернулась Сила Праотца.
Она подошла к Милисенте.
Женщина ступала неспешно, и было в ее походке что-то донельзя нелепое. Утиное. Будто ей непривычно держаться на двух ногах.
– Далеко ушла.
– Куда?
– Туда, куда не стоит ходить живым.
Все-таки у Чарльза получилось совладать с эмоциями. Как бы ни выглядела эта женщина, кем бы ни казалась она, главное, она определенно знала, что происходит с Милисентой.
