С холма, на котором они остановились, открывался вид на место впадения в Ниргал Огаханга, его самого большого притока. Справа долину ограничивали Рудные горы, далеко на востоке уже различались серые зубцы плато Тиртан, а юг терялся в дымке. Любое из этих направлений спокойной жизни не сулило. Перевалы Рудных гор были давно и прочно перекрыты пограничной стражей. В южном конце долины, у истоков Огаханга, располагалась 4-я армия, самая многочисленная из всех имперских армий. А на Тиртане с недавних пор воцарилась полная и пугающая неизвестность. Но больше всего Леонарду беспокоил север. Едва ли не каждую минуту она бралась за померанскую трубу, упорно пытаясь углядеть что-нибудь подозрительное на тракте, на склонах оврагов, либо в ближайших перелесках, но ни погони, ни подозрительных скоплений людей нигде не замечала.
Неужели облава Зейрата так и не наткнулась на их следы? Или Зейрат спокойно отсыпался, дожидаясь, когда из Ситэ-Ройяля пришлют собак? Но тогда передышку получали и беглецы. Значило ли это, что опасный бубудуск совершенно уверен в их поимке? На что-то же он рассчитывает!
Леонарда почувствовала такую сильную тревогу, что даже спать расхотелось. Немного поколебавшись, она все же разбудила Робера. Тот ее с большим трудом выслушал, но потом зевнул и сказал, чтобы не беспокоилась и ложилась отдыхать.
– У тебя есть план? – спросила Леонарда.
– Как всегда, – в полусне сказал Робер и снова зевнул. – Я тут помидор для тебя приберег. Ты же их любишь?
– Люблю, – призналась Леонарда. – И это – единственное, что роднит меня со святым Корзином. Да и со всеми остальными сострадариями, вместе взятыми. Ты же знаешь, что они из себя представляют.
– Как не знать, – все еще сонно сказал эпикифор.
Обрат Одубаст, матерый сострадарище, интуитивный атеист, хорошо упитанный эскандал и безраздельный оплодотворитель всея деревни Грибантон был непоправимо разбужен самым неподобающим его сану, чину, времени, месту и образу жизни способом.
То есть после бани, среди ночи, да еще и в постели у лучшей из любовниц.
– Тэ-экс… И что за дела? – зловеще поинтересовался Одубаст, крайне утомленный амурными достижениями и бесплодными поисками псевдоэпикифора. – Ты, олух, язви тебя, язык проглотил, или как?! В чем дело, спрашиваю!!
Деревенский альгвасил, экая, мекая, кланяясь, виляя задом и пятясь, все же выдавил из себя нечто членораздельное:
– Э-э… Проконшесс. Это самое… пожаловали.
– Какой еще проконшесс? Чем он там пожаловал?
– Да Святой Бубусиды проконшесс, вашество… именем Хрюмо. А пожаловал своей персоной, стало быть.
– Ну да? Из самой Бубусиды? Врешь!
– Да чтоб мне в Аборавары провалиться!
– Ого…
Все люди для Одубаста давным-давно делились только на две категории, – на тех, кто ниже, и с кем он мог делать все, что хотел, и на тех, кто… Он скатился с лежанки, сунул ноги в сапоги. Спешно застегиваясь через две пуговицы, выскочил на крыльцо.
Ночь была пасмурная. Во мраке ослепительно сияли факелы. Их держали трое всадников в надвинутых на лица орденских капюшонах. Четвертый факела не имел, зато имел осанку столь внушительную, что у Одубаста подкосились коленки.
– Спим, значит, – проскрипел внушительный всадник. – Почиваем?
И вдруг рявкнул:
– А службу кто за тебя нести будет, окайник?!
Скопившиеся у крыльца грибантонские бубудуски попятились.
– Кто за вас лже-эпикифора померанского ловить будет, бездельники?! – продолжал бушевать грозный посланник Бубусиды. – Дармоеды, буржукты!
– Так ловим, ваша просветленность, – промямлил Одубаст. – Денно и нощно…
– Да? И нощно, значит? Вижу, вижу… У рогаток даже документов не спросили!
Одубаст втянул голову в плечи.
– Факел сюда! Ну-ка, подойди ближе, эскандал. Что видишь?
Проконшесс протянул левую руку. Перед своим носом Одубаст узрел намотанную на черную перчатку цепочку. А на цепочке поблескивала желтым многоугольная пластина со страшными вензелями.
– Пайцза… – прохрипел Одубаст.
– В самом деле? – удивился проконшесс. – И какая?
– Золотая пайцза Санация…
Грибантонские бубудуски дружно отхлынули за пределы светового круга. Им, как и любому сострадарию, было известно, что золотая пайцза ордена дает право расстрела на месте. Между тем, рядом с проконшессом находился грузный верзила с коротким арбалетом в руках. Самое что ни на есть оружие Пресвятой Бубусиды…
Одубаст отхлынуть не мог. Поэтому рухнул на колени.
– Что прикажете, ва-ваша…
– Прикажу? Четырех свежих лошадей, вот что прикажу. Оседланных, болваны!
Подвели оседланных.
– Хорошо, – небрежно кивнул проконшесс. – А теперь слушайте главное. Покаянского лже-эпикифора до сих пор не поймали потому, что теперь он носит маску, очень похожую на лицо. Но маска приметная: скулы широкие, глаза узкие, брови сросшиеся на переносице. Да еще на ней усики черные, тоже узкие. Ну, эскандал, повтори.
– Скулы широкие, глаза узкие… сросшиеся брови… усики черные.
