Он пододвинул стул, сел на него верхом, положил руки на спинку, а подбородок – на руки. И приготовился услышать неизбежное.
– Ну?
Люси взорвалась.
– Что значит это казарменное «ну»?! Сколько раз просила… Я не лошадь!
– Похоже, что мы расстаемся, – помог он.
– Расстаемся, – повторила Люси. – Если бы только в этом было дело!
– А. В чем еще?
– Усатый птенчик, сорокалетний детеныш! Ты хоть на секунду задумывался о том, что из тебя сделают бубудуски? Перед тем, как организовать Ускоренное Упокоение по четвертому разряду где-нибудь на Абораварах?
– Конечно. В благословенной нашей империи об этом невозможно не думать.
– Не смей строить из себя героя!
Гюстав пожал плечами.
– Да разве я строю?
– А разве нет? Что, ты покаешься, будешь просить аудиенции у эпикифора? Не смеши меня!
Гюстав усмехнулся.
– Не буду.
– Почему?
– И то, и другое и вправду смешно. Сострадарии не умеют сострадать.
– Но ведь прощают же иногда.
– За это они изымают душу.
Люси села на кровать и расплакалась.
– Душу? Чурбан, солдафон! Я же тебя люблю. Так вот угораздило дуру! Даже ребенка хотела завести… Мальчика. Чтобы на тебя был похож. А ты ради красного словца, ради дешевой популярности в эскадроне, ради сомнительного удовольствия щелкнуть по носу люминесценция, не самого гнусного, кстати, – так вот, ради этого ты готов пожертвовать и своей жизнью, и нашими чувствами. Дамы и господа! Обратья и обратьи! Полюбуйтесь, какой я бесстрашный…
– Нет, – сказал он.
– Что – нет?
– Не ради популярности. Популярность – всего лишь способ, инструмент.
– Тогда ради чего?
– Да плохо живется в Пресветлой Покаяне. Мало того что у нас абсолютная по идиотизму монархия, вдобавок страну грызет еще и эта злокачественная опухоль, орден. Вот я и хотел показать, из-за чего у нас плохо живется.
– Из-за сострадариев, друг мой, из-за сострадариев. Кто же не знает?
– Да много кто. Прежде всего – они сами. В большинстве своем.
– И ты решил объяснять бубудускам, что нехорошо быть бубудусками?
– Ну, в доступной форме.
– Это невозможно.
– Не скажи. Фанатиков готовят в монастырях ордена. Там с юных лет вдалбливают совершенно дикие догмы. Но если в них верят наставники, верят и наставляемые. На детей ведь действуют не столько сами доводы, сколько внутренняя убежденность того, кто их приводит. А что, если пастырей заставить усомниться? Для этого и нужно выставлять весь их бред в смешном виде. То есть в истинном свете. К чему, кстати, сострадарии и призывают.
Люси горестно рассмеялась.
– Конечно, конечно! Потерявшие веру обратья-наставники начнут готовить некачественную смену. Из-за этого порочная цепь прервется и орден рассыплется как… как…
– Как ржавая цепь, – подсказал Гюстав. – Да, так оно и случится. В конечном счете.
– Только этот конечный счет ордену предъявят тогда, когда нас на свете уже давным-давно не будет! Ты знаешь, где-то я читала, что любая диктатура рано или поздно пожирает себя. Но вот беда: начинает она всегда со своих лучших, лакомых частей. Тех самых, которые в принципе могли бы ее спасти. Понимаешь?
– Очень хорошо сказано. Кто написал?
– Не помню. Но лучшая часть Покаяны – это такие дуралеи, как ты.
– Спасибо.
– Не за что! Все подпрыгиваете, напоказ себя выставляете. Дабы вас ненароком не забыли скушать, да?
– Успокойся, я вовсе не собираюсь попадать в нежные лапы бубудусков.
– А куда ты денешься?
– Есть куда. Поедешь со мной?
– Нет.
– Почему?
– Я слишком избалованна. Суровый быт сделает из меня невыносимую ведьму.
– Ну, быт я как-нибудь обеспечу.
– Сомневаюсь. Требования к жизни у нас очень разные, господин гвардеец.
– Бывший.
Графиня покачала очаровательно растрепанной головкой.
– Ты никогда не перестанешь быть гвардейцем. Устроитель быта… Впрочем, главное не в этом.
– А в чем?
– Ги, я очень нужна отцу.
– Это я понимаю. Но разве ты можешь чем-то ему помочь?
Личико Люси страдальчески исказилось.
– Не знаю. Зато знаю, что с тех пор, как он прогнал Арно, у него никого не осталось. Ни-ко-го. Это же страшно!
– А ему кто-то нужен?
– Не смей говорить так! Ты не понимаешь! Его никто не понимает. Все его видят таким, каким он хочет выглядеть. Сухим, холодным, равнодушным. А внутри он совсем другой. Беззащитный…
– Кто, маршал?
– Представь себе. Беззащитный и очень добрый.
– Добрый?
Гюстав промолчал.
– Не далее как сегодня он говорил о тебе.
– Вот как? Не ожидал.
– И зря. Папа вскользь упомянул твое имя и сказал, что границу с Поммерном перейти невозможно, лучше даже и не пытаться. Там все перекрыли фронтиеры, бубудуски и кавалерийские разъезды, а местное население вконец запугано и приучено доносить не задумываясь, рефлекторно. Не лучше дело обстоит и на границе с Муромом. До Драконьих гор и Альбаниса очень далеко. Так что остается…
Гюстав встал со своего стула и подошел к открытому окну.
Поместье Люси находилось на вершине холма. Из окон северного фасада просматривался утопающий в зелени императорский дворец Эрлизор, бухта Монсазо, а дальше, за башнями острова Дабур, на самом горизонте, маняще блестело неподвластное сострадариям море.
– Понятно. Люси, я этого не забуду.
