– Нас ищут, Тимоха, – пробормотал Копорский. – Правильно, что мы с тобой дальше не пошли. Эх, сейчас бы тут костерок развести, больше трех месяцев ведь у огня не грелся. Да никак нельзя. Эти горцы, как волки чуткие, тут же дым заметят.
– Ничего, Петр Сергеевич, мы с вами через такие испытания прошли, небось, перетерпим и это, – проговорил Тимофей, раскрывая суму. – Ну, с таким запасом да с нашей привычкой к малому этого нам точно на неделю должно хватить, – показал он ее командиру.
В торбе лежали круг плотного, сухого сыра, несколько пресных лепешек и пласты вяленого со специями мяса.
Целый день на дороге мелькали люди, были это верховые, хватало и пеших. Рядом с некоторыми бежали лохматые большие собаки. Татары осматривали ближайшие подступы к дороге и потом шли дальше— туда, куда, по их мнению, и должны были за эту ночь дойти беглецы. То, что они затаились здесь, под самым боком аула, в голову никому не приходило. Слишком уж это выглядело дерзко или неразумно. Для надежности драгуны пролежали в укрытии три дня и вышли на дорогу уже глухой ночью. Шли медленно. Копорский сбил в кровь ту ногу, где был рваный сапог, и теперь опирался при ходьбе на Тимофея. Шаг за шагом они уходили на запад, в сторону Елисаветполя и передовых русских застав. Раза три чуть было не нарвались на горцев. В первый раз выручил обострившийся нюх у Тимофея. На него вдруг повеяло чем-то резким, похожим на запах лука или чеснока. Не желая рисковать, беглецы отошли чуть назад и спрятались за камни на обочине. Через несколько минут мимо них по дороге протопала группа татар. Как видно, кто-то из них ударился о камень и, зашипев, выругался на своем языке. Прошло не менее получаса, прежде чем беглецы решились продолжить путь.
Пару раз попадались конные разъезды. Заслышав цокот копыт, драгуны ныряли за камни и пропускали мимо себя всадников.
Миновали девятые сутки с той ночи, что они ушли в побег, еда заканчивалась, а с ней уходили и силы. Стопа у Копорского на той ноге, где развалился сапог, распухла, и последние два часа перед рассветом Тимофей больше его уже тащил на себе. Утром каждый съел по последнему кусочку лепешки и забылся во сне. В ночных сумерках они кое-как поднялись и с трудом продолжили путь. Через два часа утомительных скачков прапорщик в изнеможении опустился на дорожные камни.
– Все, Тимофей, все, не могу я больше, – пробормотал он, закрыв глаза. – Видать, здесь помирать буду. Иди дальше сам.
– Вашбродь, господин прапорщик, вы дворянин или тряпка?! – прорычал зло Тимоха. – Я ваш драгун, а вы – мой командир, значит, мы есть подразделение русской императорской армии! Не сметь опускать руки!
– Гончаров, иди ты к черту, – прохрипел Копорский. – Сдохнуть спокойно дай! Не могу я больше! Не могу!
– Петр Сергеевич, вы за шею держитесь, да держитесь, я вам говорю, – прошептал Гончаров и подсадил на себя сзади офицера. – Вот так, понемногу, шаг за шагом мы и будем идти к нашим, – бубнил он, шагая по дороге. В голове был какой-то туман, только одна лишь мысль тукала в мозгу: «Идти, идти, идти!»
– Стой, кто идет! – вдруг раздался крик из темноты.
Не слыша его в застилающем сознание мороке, Гончаров все продолжал брести со своей ношей по дороге.
– А ну стой, зараза, стой, говорю! Стрельну сейчас! – из темноты вынырнули две тени, и в грудь Тимофею уперлось острие граненого штыка.
Глаза различили егерскую фуражку-бескозырку, безбородое курносое лицо, блеск мундирных пуговиц, и он в изнеможении опустился на дорогу.
– Дошел, – пробормотал оборванный, грязный человек чуть слышно. – Дошел. Братцы, у меня господин офицер за спиной. Его примите…
– Тимош, а вот еще горбушечка тебе, огурцы и лука еще две головки, – положил около сидящего в исподнем драгуна еду Ленька. – Ешь, ешь, велено самим вахмистром Шаньгиным следить, чтобы ты про зелень не забывал, помимо главного порциона.
– Да не лезет мне уже, – сказал со вздохом Тимофей. – Сколько ведь месяцев на воде и на объедках сидел. Отоспался за эти три дня, не могу больше, надоело уже взаперти тут сидеть. Лень, а может, дашь мне свой подменный мундир?
– Ты вот, Тимох, коли вдруг собрался перечить начальству, так сам, значится, про это ему и скажи, – проговорил, нахмурившись, Блохин. – А меня уж избавь от эдакого дела. Я ежели тебе в нем потакать буду, то меня Лука Куприянович уж точно тогда в бараний рог свернет. А я с господином вахмистром в ссоре никак не желаю быть, потому как шибко худо после такого бывает. Сам уж, небось, не хуже меня это знаешь.
– Да знаю, я, знаю, – вздохнул Тимофей. – Ладно, доем, во двор, в сад выйду, на солнышке там посижу.
