Нетерпеливо выхватив протянутое оружие, Вета тщательно прицелился и нажал на курок. Заряд поразил живот твари, выбив куски мяса, края раны начали с треском расползаться, извергая водопады поглощенной крови, миазмы гнили, и противоестественное создание, наклонившись, низверглось. Зловещие черные барабаны, с которых скалились привязанные за остатки волос головы императоров, поэтов и героев насмешливо увенчанные терновыми венцами, замолкли. Воцарилась поистине оглушающая тишина. Сражение само собой прекратилось. Солдаты тяжело дышали, вытирая пот и кровь, накладывая оторванные лоскуты на разверстые раны.
Наступило негласное перемирие. И готовый превратиться в хищного исполинского ящера терем замер, почти расправив крылья — скаты крыш, нахмурив глазницы окон, и все это несуразное сооружение, полустроение — полутварь, все эти ребра лестниц, каменные зубы, желудки комнат и рог маковки, и эта величественно изогнутая шея, устремленная вперед и ввысь, все это вдруг начало рушится, рассыпаться, складываться само в себя. Вздымая облака пыли и крошева, через которые понуро брел Сандр, держа на руках труп возлюбленной.
Он осторожно возложил ее на свободный от трупов почерневший клочок земли, и сам опустился на колени. Вета уронил разряженную пищаль, снял обмотанный тюрбаном шлем, тут же выпавший из безвольных пальцев, расстегнул ремешки изумительной работы панциря, свято хранившего хозяина от вражеский козней, который последовал туда же — во взбитое сотней ног кровавое месиво. Плечом к плечу, как в проигранной битве, теперь они глядели на застывшие в вечной гримасе пережитой боли родные черты, но видели другое, прошлое, запечатанное в сердцах. Один — любовь и ненависть, другой — любовь и красоту.
— Убейте меня, — тихо попросил Вета. — Я вновь хочу ослепнуть.
Под непрестанное щелканье бичей, хрипя и изнемогая, смерды, наконец, дотащили тяжелые грозные самострелы.
— Пора кончать с этим затянувшимся фарсом, — промолвил Андроникс, изящным жестом вытирая с белоснежного лба испарину кружевным платочком, и томно вздохнул. — Заряжайте!
Пучки длинных, едва не в человеческий рост стрел устремились к выжившим костлявыми пальцами, не разбирая правых и виноватых, пробивая навылет, нашпиговывая сразу по нескольку, отбрасывая со страшной силой прочь проткнутые тела.
Заслонив собой Вету, Ром грудью поймал предназначавшийся тому дротик, ладони его крепко вцепились в дерево, удерживая смерть внутри себя, не давая ей вырваться, продолжить свой губительный ход.
— Ненавижу доспехи! — были его прощальные слова, прежде чем умереть, завалившись на бок.
— Ну и глупец! — презрительно прорычал волосатый грабитель, едва удостоив взглядом преданного слугу, чья развороченная грудь подобно худому бурдюку обильно выпускала кровь.
Отгородившись надежным, как ему представлялось щитом из заговоренного шаманом металла, он обернулся к Вете:
— Надо что-то делать. Эй, командуй воевода. Ну же, господин! Обороняться! — он перешел на крик, так как Вета никак не реагировал. — Или сдаваться! Просить пощады, пока нас всех не перебили! Да скажи же хоть что-нибудь, наконец, старшой…
Но Вета не слышал.
Надсмотрщики наложили новые стрелы.
Не сдерживаясь рядом рыдал бесстрашный нерожденный, крупные слезы бороздили впалые щеки, чертя в покрывавшей их копоти светлые дорожки. Вот уперев приклад пищали, другой стрелец лег подбородком на дуло.
Вету обдала теплыми ошметками мозга. Но он не почувствовал.
С безопасного расстояния Андроникс наблюдал за последним актом разворачивающейся драмы с видом разочаровавшегося в спланированном действии творца. С комфортом расположившись среди подушек и теплых шкур внутри паланкина, он нетерпеливо барабанил тонкими пальцами. Драпировка из мягких тканей пастельных тонов создавала минимальный уют, а набор душистых масел в походных крошечных фиалах, равно как поистине драгоценное подогретое вино, да легкие закуски были призваны скрасить суровые будни солдатской жизни, сделать вынужденное пребывание вне дворцовых стен чуть менее болезненным.
— Итак, людской вал разбился, натолкнувшись на непреодолимую преграду рока, — глубокомысленно изрек Адроникс, с удовольствием отхлебывая пряную жидкость из стеклянного бокала на изящной крученой ножке.
Зажмурившись, он посмаковал сложный букет напитка, а после продолжил вдохновенно:
— Лишь пена напоминает о былом величии вала, лишь немногие живые — память об ушедших в могилы легионах. Сколько честолюбивых амбиций за всю историю превратилось в осколки несбывшихся надежд! Горы, горы черепков до небес.
К паланкину неслышно подплыл князь Рей, не обращая внимания на заволновавшуюся охрану.
— Щенок должен жить! — без предисловий и церемоний заявил он. — Теперь, когда он всецело в моей власти, так просто ему не отделаться. Остальных можно и перебить.
