Трогательная сцена свидания старых друзей разыгрывалась на глазах у женщины, которая скромно сидела на стуле позади Ольги. Та самая стриптизерша, которую я только что видел на сцене. Она курила сигарету, все еще голая, если не считать неуместно скромные синие панталоны – из «Секрета Виктории», отдела для бабушек.
В гримерной имелось только зеркало, туалетный столик и стул в брызгах краски. Шкаф с костюмами – пестрая смесь кожи, блесток, псевдошкур различных животных – занимал четверть полезного пространства.
Схватив меня за руку, Ольга сделала два шага и вытащила меня на середину комнаты, торжественно захлопнув за нами дверь. В воздухе явственно ощущался свойственный только ей аромат, густая смесь алкогольных паров и гниющих цветов апельсина. Во мне всколыхнулись воспоминания.
– Билли, это Таби, – представила нас Ольга. – Таби – Билли. – Я кивнул стриптизерше, и она кивнула в ответ, выпустив струю дыма. – Это не настоящее имя, а кошачье. – пояснила Ольга. – Скажи Таби, как тебе понравиться танец.
– Неплохо, – пробормотал я, но это прозвучало так глупо, что я поспешил добавить: – Вы сами выбирали музыку?
– Некоторые выбирают, – ответила Таби. – Я не выбираю. Мне все равно.
– Вот почему впечатление всмятку, – попрекнула ее Ольга. Таби только закатила глаза и сделала очередную затяжку. – Скажи, Билли, – снова принялась за меня Ольга, – когда ты смотреть ее выступление, какое дерьмо тебе лезть в голова?
Ольга обожает ставить людей в неловкое положение. Не мог же я сказать, что при виде обнаженной Таби мне представлялись гладильные доски и орущий телевизор.
– Сложная штучка, – увернулся я от прямого ответа. – Надо переварить.
– Ха! – громыхнула Ольга, оборачиваясь к Таби. – Публика иметь несварение, нахуй, потому что твое танцевание не иметь сюжетное единство.
Таби, поморщившись, стряхнула пепел в симпатичную маленькую пепельницу – примерно такую, какая мне и привиделась.
– По-моему, с сюжетным единством у нее все в порядке, – вступился я.
– Билли, отвали, – фыркнула Ольга. – Для Таби ты – старый хрен.
Я не обижался. В таких местах быстро обрастаешь подобной лексикой. Занимательно, что в большинстве случаев Ольга даже не понимала, что за брань слетает у нее с языка. На моих глазах она самым любезным тоном именовала продавщиц на Гиндзе «суками», подразумевая нечто ласковое, вроде «лапочки» или «дорогуши».
Таби все это надоело. Она бросила еще дымившийся окурок в пепельницу и поднялась. Я хотел уступить дорогу, но все же соприкоснулся с ее обнаженным телом, когда она протискивалась к дверям.
– Приятно было познакомиться, – сказала она и вышла из гримерной – все еще голая, в одних небесно-голубых штанишках. Дверь закрылась. Не суждено мне воплотить свою мечту и полюбоваться стриптизершей в обычном костюме!
Я сел на освобожденный Таби стул и, изрядно отхлебнув скотча, поставил стакан на туалетный столик среди нагромождения различных притираний.
Ольга с лукавой улыбкой наблюдала за мной. В уголках глаз появились первые морщины. Годами Ольга вела дорогостоящую войну с возрастом. Поле битвы все время менялось: если под глазами появлялись мешки, Ольга наносила ответный удар с помощью липосакции ягодиц. Когда обвисала грудь, она отбеливала зубы. Наверное, она сознавала неизбежность окончательного поражения, но это ее не смущало. Она билась за свою молодость, как Фидель Кастро – за революцию. Я восхищался ее упорством.
– Помнишь, как мы познакомились? – спросила вдруг Ольга.
Да, я помнил. Фестиваль Всех Звезд в Икэбукуро. Затянутое облаками небо, два одиноких чужестранца, море выпивки. Сюжет, над которым я трудился, подзастрял, я совсем оглох после целого дня в залах патинко. Под вечер я завернул в «Саншайн-Сити», в «Дикую клубнику» – собирался пить и смотреть, как струи дождя лупят по окнам.
– Я думала, он никогда не кончится. Дождь все лить и лить.
Ее глаза мечтательно затуманились, она тихо покачала головой, вспоминая тот дождь.
Вспоминал и я: дождь все шел, когда мы вышли из «Дикой клубники», он шел еще три дня подряд. Все три дня мы не выходили из Ольгиной квартиры – разве что за китайским обедом навынос и дешевым вином.
– Знаешь, как я помнить для тебя? – печально спросила она.
Я только плечами пожал.
– Ты уходить с два итальянцы.
Я работал над сюжетом о пиратских видеоиграх. Вышел из квартиры на десять минут, чтобы встретиться с информатором, а меня увезли в Гонконг на корабле вместе с грузом картриджей «Братьев Марио»[57]. Спустя пять дней я вернулся, но объясниться с Ольгой не смог: по-английски она говорила еще хуже, чем по-японски, а по-шведски я не разумел ни слова.
– Ну да, – вздохнул я. – Видела бы ты Марио!
– Ты ублюдок, так?
