Эскимо с Хоккайдо полностью

Он поднял ковш из бамбуковой бадьи, дожидавшейся на полу у его ног, и плеснул водой на горячие камни. Камни зашипели, исходя паром. Я начал догадываться, что для Кидзугути тюрьма послужила жизненно важным опытом, как для некоторых – Вьетнам или «Звездные войны». Пот заливал мне глаза.

– Помимо прочего, в тюрьме я понял, что такое секрет, – продолжал он. – В чем секрет секрета. Очень просто: секреты живут недолго. Очень недолго. Двое парней пришили третьего в душе. Крысиные гонки – кто первый стукнет. Или какой-нибудь гомик похвастается своей суке, что нынче утром взял патинко в Кавагасэки. И плевать, какая между ними любовь-морковь – как только сука это заслышит, сразу прикидывает, что из этого можно извлечь. Такова уж человеческая природа. Посидишь в тюрьме – увидишь.

Морщась от капель пота на носу, я недоумевал про себя, почему уголовники так твердо верят, что человеческая природа раскрывается только в тюрьме, а не в караоке-барах, или в боулингах, или в детском саду, или на автобусной остановке. Наверное, весь вопрос в том, о какой стороне человеческой природы идет речь.

– До звукозаписи я занимался сокайя, – продолжал Кидзугути. – Корпоративным шантажом. Я не боюсь об этом говорить. Ты, наверное, и так знал, а мне плевать. Я – открытая книга. А потом, что такое шантаж, если подумать? Я обращал себе на пользу неумение других людей постичь природу секрета – понять, что любой секрет недолговечен. Если бы нашими компаниями управляли не кучки перепуганных детишек, они бы сами поняли, что все их тайны рано или поздно просочатся наружу. Но пока что они платили мне денежки. Чем плохо?

– Ваш босс, господин Сугавара, тоже из числа «перепуганных детишек»?

Он рассмеялся, и струйка воздуха пробила дыру в паре. Пока облако не сомкнулось, я успел полюбоваться шрамами от укуса у него на лбу.

– Господин Сугавара хочет управлять с умом, – ответил он, обходя мой вопрос. – Лично я больше верю в харагэй. Искусство делается брюхом. Не лезь в музыку, если кишка тонка. Это – эмоции. Страсти. Преданность. Преданность – вот что мне понятно. Я предан своим музыкантам. Но если я вижу, что мне не платят взаимным уважением…

Он умолк и снова наклонился за ковшом. Рубашка прилипла к моему телу как вторая кожа. Надо же, болтать не любит, а никак не заткнется. Уже около двух, прикинул я. На часы смотреть не было смысла, так запотел циферблат.

– Приятель Ёси, тот, который на басах играет, – гнул свое Кидзугути, – Исаму Суда. У него, я думаю, есть тайна. Большой секрет, который он от меня хочет утаить. И от «Сэппуку Рекордз» тоже. Ничего у него не выйдет, разумеется. Это ненадолго. Такова суть секрета. Но для меня обида, что он хотел скрыть. Личное оскорбление. Пощечина и мне, и каждому из нас в «Сэппуку Рекордз». Мы – семья, которая взрастила его карьеру. Мы поддерживаем его даже теперь, после смерти Ёси.

Я припомнил то, что мне сказала Таби в «Краденом котенке»: Ёси говорил Ольге, будто Кидзугути ждет большой сюрприз. Не связан ли этот сюрприз с тайной Суды – если таковая имеется?

– О каком секрете вы говорите?

– Не важно, – ответил Кидзугути. – Но чтобы у него наглости хватило на такое неуважение? Вот зачем я тебя позвал. Решил поговорить перед завтрашним концертом памяти Ёси. Чтобы ты поговорил с Судой.

– Может, проще обойтись без посредника?

Кидзугути выдал короткий смешок.

– Слушай – я с тобой прикидываться не буду. Сейчас нам нужен посредник. Ты что, поверил, будто тебе закажут биографию Ёси? Нет никакой биографии. А если б понадобилась, мы могли бы нанять кого угодно, чтобы написать ерунду, которую глотают подростки. Без обид.

Затея с биографией с самого начала показалась мне странной, однако после откровений Кидзугути напрашивался очевидный вопрос: чего на самом деле «Сэппуку Рекордз» от меня хотят. Не люблю, когда вопрос напрашивается впустую, так что я сразу же его задал.

– Ты должен следить, – ответил Кидзугути. – Следить и помочь Суде поступить правильно. Суда чересчур умный, но ты ему понравился.

– Я так понимаю, это вещи взаимоисключающие.

– Суда очень похож на Ёси, – продолжал Кидзугути. – Падок на заграничное. Все чужеземное для него – свобода. Иначе зачем бы он стал рокером? Зачем изучал тайский бокс вместо превосходных боевых искусств Японии? Зачем приблизил к себе эти без умолку трещащие музыкальные автоматы, которых называет своими телохранителями? Конечно, ты ему понравился. Ты для Суды – экзотика. Персонаж кинофильма. Этот чертов Рэнди Шанс.

Его смех громыхал, отражаясь от стен сауны. Было так душно, что еще одна капля пота – и я лужицей растекусь на полу. Я хотел изобрести вежливый способ объяснить Кидзугути, что я думаю о его планах, но сил на этикет уже не оставалось.