Эскимо с Хоккайдо полностью

К нему присоединился второй голос, третий, четвертый, пока вся толпа ребятишек не запела громоподобным голосом, способным снести здания, разрушить мостовую, сотрясти солнце и рассадить самое небо над головой. Телерепортеры подносили микрофоны к губам и свободной рукой прикрывали ухо, но вскоре отказались от попыток вести репортаж, позабыли, кажется, что они в эфире, и взирали на подростков в оцепенении, с ужасом и восторгом. Надвигающаяся процессия поглотила их, словно армия победителей, неодолимая, неостановимая мощь.

Наблюдая растерянность старших, я понял вдруг, как остро, отчаянно ребятишки нуждались в таком вот Ёси. Все факты, какие мне удалось выяснить, подтверждали, что по нему психушка плакала, но не это важно. Это – взгляд взрослого человека. А оглушительно орущая толпа подростков видела нечто иное.

Они видели человека, который не призывал их к ответственному поведению, не осуждал наркотики, уличные банды и добрачный секс. Не заставлял убирать свою комнату, усердно учиться и серьезно думать над своим будущим. Этот человек никогда не обличал их невежество и незрелость, не обзывал их бездельниками, никчемушниками, неудачниками. Он не попрекал их тем, что они не реализуют свой потенциал, не сравнивал с благовоспитанным отпрыском Мураками из соседнего двора. Он не считал их романы безобидной телячьей влюбленностью, их идеи – глупостями, их мечты – наивностью.

Им нужен был Ёси, им нужен был символ того, что жизнь не обязательно состоит – вовсе не состоит – только из домашних заданий, школ, вступительных экзаменов, корпоративных должностей, сносных браков, сыновнего и дочернего долга и разумных вложений средств. Им нужен был человек, воспринимающий подростков как просто людей, а не как очередное поколение потребителей «Пепси», рабочие ресурсы будущего или свидетельство деградации национальных идеалов.

И – не могу вполне сформулировать эту мысль – им, наверное, нужно было, чтобы Ёси умер.

Девушка возле меня посмотрела мне прямо в лицо как-то странно, словно прочла мои мысли. Она сжала мою руку и поманила наклониться ближе. Может, хотела поделиться скорбью, хотела, чтобы кто-то понял ее боль и утешил? Приложив ладонь к моему уху, она крикнула:

– Что с вашим носом?

Полиция закрыла ворота храма, чтобы плакальщики всё не разнесли, поэтому импровизированное святилище Ёси тянулось вдоль ограды. Ребята несли цветы, вешали фотографии в черных рамках и флаги. Они обнимались и плакали. Толпа рассеялась, обтекая территорию храма по периметру, и я отцепил от своей руки пальцы моей спутницы. По-моему, она даже не заметила. Я проложил себе путь через толпу и наконец оторвался от скорбящих.

Солнце уже заходило, когда я добрался до станции метро Цукидзи. Я спешил, как мог, однако ноги уже приноровились к похоронному ритму. Когда я добрался до станции, меня поразила тишина. На платформе я дожидался в одиночестве, тщетно прислушиваясь, всматриваясь в сумрачный тоннель. Казалось, поезд не придет никогда. Разумеется, в итоге он пришел, более того – он пришел вовремя. Я сел. Двери закрылись, и электричка устремилась в темноту.

– Пивка бы.

– Простите, пива не держим.

– А что есть?

– «Семь Ликов Блаженства».

– Давайте любой.

Я вернулся в трущобный Голден-Гай, к разваливающемуся на куски водопою «Последний клич». Вернулся в надежде услышать хорошие новости о Такэси, но одного взгляда на лицо бармена хватило, чтобы понять: новостей нет.

Я оглядел изрезанную поверхность деревянной стойки в поисках имени Такэси, а бармен тем временем помахал над стаканом бутылочками – в общей сложности семью. Что-то попадало в сосуд, что-то текло мимо.

Я полез в карман и достал смятые листки из брошюр «Общества Феникса» – все, что пережило марш в память Ёси. Разгладив один листок на стойке, я принялся читать.