И вот Британник, вместо того, чтобы прикончить Симона бен Гиору, повернул голову, чтобы выяснить, что там за дикие крики. Толпа тоже повернулась, потому что крик был такой, что вогнал страх в их сердца. Мы увидели на одном из квадратных столбов, что возвышался над парапетом и на котором было вырезано предупреждение для необрезанных, странное существо, сидящее на корточках, словно уродливая, переросшая летучая мышь, которое смотрело на нас покрасневшими безумными глазами. Это существо было наго, за исключением грязной тряпки, которая была обвязана вокруг его бедер. Его потрескавшаяся темная кожа обтягивала кости, словно его плоть была иссушена жарким солнцем. Его нерасчесанные черные волосы частично закрывали лицо, грязная спутанная борода падала на грудь. Его голая спина была покрыта уродливыми шрамами, показывающими, что когда-то его бичевали чуть ли не до смерти. Его голос не был голосом человека, он напоминал зверя, каким-то чудом выучившегося говорить. Подняв костлявую руку, он крикнул:
— Глас с востока, глас с запада. Глас четырех ветров, глас против Иерусалима и Святилища, глас против жениха и невесты, глас против всего народа. Горе, горе Иерусалиму! Горе Иерусалиму!
Толпа в испуге бросилась прочь, оставив нас стоять над телом Езекии, который лежал без сознания у парапета и из его ран струилась кровь.
— Это безумный пророк — Иисус бен Анан, — бормотали они. — Он вновь предрекает гибель Иерусалима.
Это существо и правда было пророком. За несколько лет до этого, когда прокуратором был Альбин, и город был еще совершенно спокоен, Иисуса бен Анана посетило видение, и он начал выкрикивать эти слова. Народ, разгневанный его криками, привел его к Альбину, который велел солдатам бичевать его, как нарушителя спокойствия. А так как он не давал никаких пояснений к своим странным словам, то Альбин приказал бичевать его сильнее, пока плоть не стала свисать с его спины, и не обнажились кости. Однако, несмотря на жестокие муки, он не молил о пощаде, а лишь кричал «Горе Иерусалиму», пока Альбин не пришел к выводу, что он просто сумасшедший, и не отпустил его. С тех пор он день и ночь бродил по улицам, не разговаривал ни с мужчинами, ни с женщинами, издавая лишь дикие крики и провозглашая свое скорбное пророчество. Нет сомнения, что он предвидел грядущие события, потому что во время всей осады Иерусалима, он продолжал свои крики, пока не настал час, двумя днями ранее штурма Храма. Тогда впервые он слегка изменил пророчество, закричав: «Горе, горе Иерусалиму, и горе мне!» И через минуту камень, брошенный одной из наших штурмовых машин, ударил его с такой силой, что его тело было разорвано на части. Через два дня Храм был в огне.
Вот и случилось, что услышав крики сумасшедшего пророка, толпа в ужасе бросилась прочь, оставив нас одних, а Симон бен Гиора спасся от меча Британника, который мог положить конец роли, предназначенной ему Судьбой. Безумный пророк спрыгнул со столба, на минуту наклонился на телом Езекии, а затем побежал к толпе, которая в испуге отступила, чтобы дать ему дорогу. Симон бен Гиора, выплюнув выбитые Британником зубы, опять вернулся, чтобы подговорить толпу убить нас, хотя я заметил, что он не слишком стремился самому возглавить нападение. Однако, в этот момент часовые на башнях крепости Антония заметили волнения во дворе для неевреев и, громко заколотив по своим щитам, вызвали стражу. При грохоте марширующих ног и клацанья оружия враждебная толпа разбежалась в несколько мгновений, и огромный двор почти полностью опустел.
Вид римских легионеров — их щиты и копья в полной боевой готовности, солнце блестит на доспехах — был приятным зрелищем для меня, чуть было не расставшегося с жизнью и не стремящегося вновь сражаться с толпой. Войсками командовал центурион по имени Септимий, молодой патриций, который был в немилости у Нерона и потому был послан в Иудею, подальше от удовольствий Рима. Мы с ним были добрыми друзьями и часто встречались в доме Мариамны. Сопровождаемый своими людьми, он бегом приблизился ко мне, хлопнул меня по спине и требовательно спросил, сопровождая свой вопрос проклятиями, зачем я сую свой нос в дела, которые меня не касаются.
— Клянусь Юпитером, — воскликнул он. — Замечательные вещи случаются, коли римлянин встает на защиту еврейского священника. Дай этим драчливым собакам разорвать друг друга в клочья. Пусть обращают свою ненависть друг на друга. Меньше будет хлопот.
— Тем не менее хлопоты еще будут, — ответил я и рассказал о насмешках Симона бен Гиоры. — Когда Флор узнает, что над ним смеются, он велит спалить Иерусалим.
