Септимий презрительно сплюнул, потому что ненавидел Гессия Флора и всегда называл его «Свиным рылом». И действительно этот человек во многом напоминал свинью, но Септимий ненавидел его не за это, а за то, что он был плебеем, сыном мясника, разбогатевшим при помощи всевозможных подлостей, который был в милости у Нерона и в награду получил в управление Иудею. Септимий был истинным римлянином, я хочу сказать, что добродетели, сделавшие Рим великим, по прежнему жили в нем. Он уважал правосудие законы Рима, о которых люди, вроде Гессия Флора никогда не слышали. Кроме того он был молод и горд, он был рожден в благородной семье и был глубоко уязвлен тем, что сыновья мясников должны были управлять провинциями, в то время как люди из древних родов вынуждены были быть простыми центурионами. Поэтому-то он и сплюнул, когда я рассказал ему о насмешках, и отметил, что Свиное рыло не заслуживает лучшего обращения. Он согласился, однако, что евреи дорого заплатят за свою дерзость, потому что эти выскочки, эти любимчика Нерона, очень чувствительны к своим особам. Среди актеров Рима ходила пословица: «Передразни Тигеллина, и тебя сожгут живьем». К Гессию Флору это тоже относилось.
— Он скоро будет здесь со всем войском, — заметил Септимий. — Знаю я подобных подлецов. Чтобы отомстить за оскорбление, они готовы стереть с лица земли целый город.
И он опять принялся клясться, проклинать тот день, когда его занесло в Иерусалим, где вздорный, мятежный народ управляется бессовестным мерзавцем, где в целом городе нет приличного театра или хорошей таверны или хотя бы публичного дома, где женщины столь добродетельны и холодны с чужестранцами, что становятся публичными девками только из-за голода и нищеты, в отличие от Рима, где матроны прежде всего развратничают, а уж потом занимаются всем остальным, и где даже девственницы-весталки развращаются императором.
— Во имя неба, — кричал он. — Я уж не знаю, что скучнее, пороки римлян или добродетели евреев. Но по крайней мере мы можем слегка развлечься у Мариамны. Ты будешь там?
— Я как раз направляюсь туда, — ответил я.
— Тогда встретимся сегодня вечером. Метелий тоже придет. И твоя крошка с темными глазами и длинными волосами… — он причмокнул губами, потому что Ревекка нравилась ему самому. — Ох уж эти еврейские девушки, — проговорил он, — если бы они были не столь целомудренны.
Он с сожалением посмотрел на меня, а затем повернулся к Езекие.
— Что со стариком? — спросил он. — Мертв?
Я опустился рядом с ним на колени и положил руку ему на грудь. Сердце билось. Когда я коснулся его, он застонал, но глаз не открыл.
— Лучшее, что мы можем сделать, — предложил я, — так это взять его с собой в дом Мариамны.
Септимий расхохотался и заявил, что хотел бы увидеть лицо фарисея, когда он откроет глаза и обнаружит, что находится в этом доме. Как ни как фарисеи сторонились Мариамны словно прокаженной и считали ее дом нечистым, не только потому, что она торговала рабынями, но и потому, что она держала в своем доме изображения чужеземных богов, чтобы сделать приятное греческим и египетским клиентам.
— Ему потребуется целый год для очищения, — шумел Септимий. — Но возьми его с собой. Если ты оставишь его здесь, эти псы вернуться и покончат с ним. Лучше уж потерять чистоту, чем жизнь.
— Не для фарисея, — ответил я. — Но тем не менее мы возьмем его.
