— Простите, — встал прокурор, — а чем, собственно, вас интересовала девочка?
— Ничем, просто я хотела ее увидеть, он так любит ее.
— Кто «он»?
— Саша… Факирод… пострадавший.
— И эта любовь вас так поразила, что вы, переодевшись медсестрой, пробрались, я не нахожу другого слова, в дом?..
— Да. Тогда я ее просто хотела увидеть, потом встречала у школы, мы познакомились, подружились. Играли всегда… Я ее на качелях…
— У меня вопрос к пострадавшей Факирод. Вам, как матери, девочка не рассказывала о своей знакомой?
— Не рассказывала… Только что это получается, товарищи судьи, мужа отравила… могла и с девочкой что-нибудь сделать…
— Продолжайте, обвиняемая.
— Я… я не могу говорить.
Ларисе подали воды. В зале стояла напряженная тишина, и слышно было, как она пьет.
— Как случилось, что вы решились отравить себя и гражданина Факирода?
— Не знаю, как это вышло, я была не в себе.
— Но почему вот так вдруг ни с того ни с сего — и преступление?
— Он сказал мне, что все. Я стала как больная. Он всегда говорил, что не может уйти ко мне — у него дом, в который он много вложил, и нужно уговорить жену продать его и разделить деньги, на это надо время, а потом он сказал, что все. Между нами все кончено. И со мной что-то случилось, прямо умопомрачение какое-то.
— Вы говорите «он», кто имеется в виду?
— Он, Факирод.
— И что это «все»?
— Все и все. Он сказал, все кончено, у него Танечка и дом, и он не хочет рвать с семьей, и… больше мы не встретимся, он меня оставляет. Я спросила, что мне делать, он сказал, что ему наплевать, что я буду делать, я ему надоела.
— Простите, вы были близки?
— Да.
— Познакомились вы в институте?
— Да, он правду сказал. Я преподавала у них английский, а потом ушла от мужа.
— Ваш муж?
— Бочаров Иван, он здесь, должно быть.
Все в зале задвигались, высматривая мужа. «В довершение ко всему встать и раскланяться, — подумал Иван. — Весело было бы».
— Муж болел, а я ушла, я чувствовала себя закабаленной, хотелось свободы и чтобы семья… Факирод говорил, что любит меня, хотел уйти от жены.
— А почему вы так уверены, что Александр Петрович Факирод любит вас?
— Я знаю. Он здесь ничего не говорил, но я знаю, он мне писал, и он сам мне всегда… Вот.
Иван почувствовал, что не хватает воздуха. Он встал и, опираясь на палочку, пошел к выходу.
Лариса проводила его глазами, полными слез.
В коридоре никого не было. Он сел на стул. Что же дальше? Затылком ощутил холод стены. Что дальше?
Ларису освободили из-под стражи в зале суда. Бочаров узнал об этом от доброхотов.
Воскресенье — выходной день, в палате это еще хуже, чем дома, когда она жила с больным Иваном. То, что она старалась забыть, возвращалось. Возвращались, казалось бы, навсегда ушедшие переживания. Возвращались слезы, они жгли в груди, там, где сердце.
Уже второй месяц находилась Лариса в больнице.
Она не сумела найти, да и не искала общего языка со своими соседками по палате, и они ей отвечали ненавистью, как это бывает у людей, психически неуравновешенных.
Дни и ночи здесь говорили о чем-то, говорили. И порой какая-нибудь из больных подходила к Ларисиной кровати.
— Ну что, горюешь? Расскажи, что там в суде-то? Небось единственная в палате с уголовным прошлым. Как тебя угораздило?
Лариса в ответ только смотрела затравленно и молчала.
За полгода она многое успела передумать и поняла наконец, это стоило ей огромных переживаний, что Факирод — негодяй, и не любил он ее вовсе, а просто нужна ему была «смена обстановки». Он и сменил свою жену на нее, временно.
Она думала об Иване, которого предала, и это еще больше усиливало боль утрат. Утраты любви и разочарования в ней, утраты доброго имени, своего прошлого. Лариса не представляла, как выйдет из больницы, как будет смотреть в глаза людям, Ивану, если доведется еще встретиться. А встреча эта должна была состояться. Бочаров на развод не подавал. Приезжала повидаться мать, ее не покидала надежда, что Иван и дочь будут вместе.
…В это очередное, мучительно долгое воскресенье с утра в библиотеке была встреча с писателями. Никто из присутствующих в читальном зале этих писателей не знал, но выступающих слушали с интересом, а огромного рыжего поэта несколько раз вызывали «на бис». Тяжко, должно быть, жить местным поэтам, если приходится выступать в таких заведениях. Лариса ушла.
В палате никого не было. Она присела на кровать, достала из тумбочки книгу. Вот уже неделю она читала «Жизнь животных» Брема и удивлялась, как у животных все хорошо устроено — по принципу какой-то жестокой доброты. Природа оберегает своих детей их же руками, точнее, зубами, а человек… человека она выпустила одного в океан добра и зла.
— Бочарова, почему не в клубе? — в дверях стояла нянечка Надежда Алексеевна.
— Не надо, теть Надя, я одна здесь.
— Грустишь все?
— Грущу.
Эта нянечка была единственным человеком, с которым Ларисе было хорошо, тетя Надя умела посочувствовать, ненавязчиво, незаметно, как-то по-матерински приласкать, сказать нужное слово.
— Тебя в приемный покой вызывают.
— Мама приехала!
— Муж.
