— Из-за моих дел не стоит проливать слезы.
— А почему ты задержался? Я все глаза проглядела.
— Дорога была дальней, Лена! Иначе разве я заставил бы тебя ждать хоть одну лишнюю минуту?
Елена Львовна налила чаю. Истомленный жарой, Семен Устинович сделал несколько глотков и продолжал:
— Я побывал в самом сердце пустыни.
— В пустыне? Что-нибудь случилось с чабаном?
— Разве ты не знаешь, что из-за чабана не приедут люди с пистолетами за пазухой?
Елена Львовна заволновалась:
— Кто же тогда заболел?
— Бапбы.
— Бапбы?.. Ты, наверное, шутишь…
— Я говорю правду.
Глубоко вздохнув, Елена Львовна продолжала расспрашивать:
— Что же с ним случилось?
— Пулевое ранение.
— Значит, те парни ранили его?
— Да.
— В каком он состоянии?
— В тяжелом. В очень тяжелом.
— Придется еще его навещать?
— Я дал слово, что приеду.
Елена Львовна с удивлением посмотрела на мужа:
— Значит, ты спасал человека, стрелявшего в тебя?
— Да. Так вышло.
Женщина уставилась в одну точку, потом начала ходить взад и вперед по комнате.
— Лепа, я не знаю, чем это все кончится, но сейчас я вернулся, — и он дотронулся до своего раненого плеча.
Елена Львовна подошла к окну и, не оборачиваясь, сказала:
— Странный ты человек, Семен!
— Ты уже однажды мне это говорила. — Семен Устинович подошел к жене и обнял ее. — Помнишь берег Волги? Лето. Заросшее кустарником поле. Я рвал цветы, собирал букет. А ты смотрела, как несется вода, и напевала что-то. Тогда я тебе сказал: "Лена, я хочу поехать в Среднюю Азию, возможно, в Туркменистан, древний Джейхун, старый Мары, в Каракумы…" Ты засмеялась и сказала: "Ты очень странный, Семен! Но за это я и люблю тебя…"
— Тогда было одно, а сейчас совсем другое! — произнесла Елена Львовна и, обернувшись, серьезно посмотрела в глаза мужа. — Ты мне скажи только, можно ли приручить волчонка?
— Может быть, можно.
— Ты веришь этому?
"Верю! — захотелось сказать Семену Устиновичу. — Надо верить человеку!" Но почему-то он промолчал, и вопрос Елены Львовны остался без ответа…
На следующий день Семен Устинович до полудня пробыл в медпункте, а после обеда тронулся в путь. Было знойно, и он не торопил коня, предоставив ему возможность идти, как тот хочет. Перед заходом солнца врач миновал знакомые барханы и оказался в низине. Но там не осталось и признаков жилья: ни кибиток, ни животных.
Семен Устинович придержал коня. "Что это значит? Может быть, Бапбы умер, а бай, закопав его труп в песок, откочевал куда-нибудь в глубь Каракумов? Нет, этого не может быть. Какой бы тяжелой ни была рана, сердце у парня очень крепкое. Такое сердце сразу не сдастся. Здесь причина другая…"
Врач стоял, размышляя, искать ли ему новую стоянку бая или возвращаться назад. Внезапно из-за соседнего бархана, отряхивая с халата песок, поднялся Веллек и его товарищи. В руках парней были одиннадцатизарядные[79] винтовки, за поясами — наганы.
Веллек подошел к Терехову и, словно уличенный в воровстве, потупившись пробормотал:
— Приехали, дохтор?
— Приехать-то приехал, только зачем — не знаю. Что это ваших кибиток не видно? — Семен Устинович притворился непонимающим.
— Кибитки… — Веллек почесал затылок. — Вода в нашем колодце стала горькой, пришлось перебираться на новое место.
— Вот оно что… А как Бапбы?
— Слава богу, лучше вроде немного стало, — неуверенно ответил Веллек.
— Он что-нибудь ел?
С утра попросил чаю. В пиалу мы бросили кусок сала и дали ему выпить.
— Правильно сделали. Это хороший признак, когда больной просит есть.
— Дай бог!..
Следуя за парнями, Семен Устинович подошел к новому стойбищу. Бай держал под уздцы уже оседланного коня. Он словно ждал сигнала, чтобы схватиться за оружие.
— С новосельем, бай! — иронически улыбнулся Семен Устинович и слез со своего коня. — Хороша ли вода в новом колодце?
Не отвечая, бай пригласил его жестом руки в кибитку и крикнул:
— Веллек! Принеси чай и чуреки!
Сменив повязку на ране Бапбы, Семен Устинович дал ему лекарство, измерил температуру. Пробыл он возле больного до глубокой ночи.
Бапбы лежал с открытыми глазами, не проронив ни слова. Врач тоже сидел молча. Наконец он собрался домой.
— Ну, Бапбы, я ухожу. Теперь тебе легче. Скоро ты станешь на ноги.
Больной взглядом обвел кибитку и пошевелил губами.
— Ты хочешь мне что-то сказать?
Бапбы прошептал невнятное.
— Не таись, выкладывай, что у тебя на сердце. В кибитке, кроме нас двоих, никого нет.
Парень с трудом заговорил:
— А как твоя… рана?
— А-а, ты вот о чем? О моей ране не беспокойся. Считай, что произошла ошибка. Рана у меня уже зажила! — Семен Устинович улыбнулся, пожал руку Бапбы и поднялся.
В дверях появился бай:
— Собираешься уезжать, дохтор?
— Да, жара спала, и конь отдохнул. Думаю двинуться.
— Зачем тебе трястись в темноте, переночуй здесь, а утром уедешь.
— Нет, с утра меня будут ждать больные. Нужно торопиться. Спасибо за приглашение!
Бай поинтересовался:
— Навестишь еще Бапбы или рана его заживет сама?
