— Я осознал свою вину, Гочак, — пользуясь паузой, зачастил Гельди. — Верни мне билет.
— Нет, Гельди, я не могу тебе вернуть билет. Это решает бюро…
Один за другим выступали члены бюро, и Гельди стало ясно, что мало осознать вину, надо исправиться, надо доказать людям, что все плохое позади и что старое не повторится.
— Поработай, Гельди, поживи, подумай. Если простит тебя Шекер, если простят тебя товарищи и скажут, что ты снова душою чист, вот тогда и приходи в райком комсомола. Тебе вернут комсомольский билет независимо от того, буду я здесь работать или нет, — сказал в заключение Гочак.
…Когда Гельди вернулся в поле, солнце уже посылало на землю косые лучи. Заметив приближающегося друга, Чары, сидевший за штурвалом, крикнул:
— Ну как, Гельди, соколом вернулся или курицей?
Гельди не ответил на его вопрос, сказал:
— Ты устал, наверное, дай-ка тебя сменю.
Чары с досадой почесал затылок, сожалея, что выскочил со своим неуместным вопросом.
Гельди дважды опорожнил бункер от хлопка и повел машину по ряду хлопчатника в третий раз. Белые коробочки заалели вечерним отсветом. Он посмотрел в сторону, где остался его помощник, и увидел, что Чары что-то кричит и показывает рукой. Проследив взглядом за его рукой, Гельди увидел, как вдоль межи к нему идет Шекер в своей яркой зеленой косынке.
Стояла теплая солнечная осень. Выполняя срочные задания редакции, я мотался по области и чуть ли не каждый день оказывался в новом районе.
На этот раз, находясь в Сакар-Чаге, я продиктовал по телефону пашей машинистке спешную информацию о сборе хлопка в колхозах и вернулся в Мары. Я мечтал успеть на вечерний автобус и побывать еще в одном районе. Однако времени уже было много и я опаздывал. Небо заволокло тучами, запахло дождем. "Э, пожалуй, не стоит на ночь выезжать в непогоду, — решил я. — Поужинаю-ка лучше да отдохну до утра!"
Вот так я и остался ночевать в Мары.
Оказалось, поужинать было непросто. У входа в ресторан стояла очередь в ожидании свободных мест. Я раздумывал, присоединиться ли к ней или пойти в гостиницу, и тут мне навстречу из очереди шагнул рослый парень в кожаной куртке.
— Неужели это ты? — Он схватил меня за руку. — Здорово, братец!
Я с недоумением смотрел на него.
— Не узнаешь?
— Нет…
— Ну, братец, не ожидал. — Парень огорченно покачал кудрявой головой. — И ту жуткую ночь забыл?
Я молчал, пытался и не мог вспомнить, кто же передо мной.
— А ведь мы вместе ехали из Иолотани! Еще по дороге увязли… Боялись, что придется ночевать в снегу…
Только теперь я вспомнил его. Радостно воскликнул:
— А… Да! Ты — Пендикули!
Пока мы здоровались, пожимали друг другу руки, в правом углу просторного зала, у открытого окна, освободился столик, и носатый, с квадратным подбородком официант махнул рукой в нашу сторону.
— Пойдем, братец, нас зовут! — потянул меня за собой Пендикули.
Важно рассевшись за столом, откинув голову, словно молодой беркут, Пендикули сейчас напоминал человека, сделавшего какое-то полезное дело и заслужившего благодарность. Мне показалось, что так и должно быть. Ведь я теперь вспомнил, как два года назад на топком солончаковом поле между Иолотанью и Мары холодной зимней ночью он так самоотверженно трудился, пытаясь вызволить машину из непролазной грязи, что не мог не вызвать к себе уважения. Но, видно, правду говорят, животное пестро шкурой, а человек — нутром. После нескольких рюмок, которые выпил Пендикули, он вдруг предстал мне совсем в ином свете.
Надо сказать, что за столом он пил значительно больше, чем ел, пил с азартом, смачно причмокивая. Меня удивляло, что этот молодой, двадцатипятилетний парень, не старше, так пристрастился к водке. Мы в нашем возрасте… Но, впрочем, вернусь к моему знакомому. Как я уже сказал, он пил с таким видом, будто весь смысл, вся философия жизни заключались на дне бутылки, которая стояла перед нами.
Он пил молча, словно забыл обо мне, изредка глядя на меня затуманившимися глазами. Чтобы не молчать, я спросил:
— Как дела, джигит?
— Плохо… Очень плохо…
— Что случилось?
— Не спрашивай лучше!
— Может, я смогу чем-то помочь?
Пендикули опустил голову:
— Чем уж тут поможешь!
У меня мелькнула мысль, что, возможно, Пендикули со своей машиной попал в аварию, сшиб кого-нибудь. Я спросил об этом. Пендикули покачал головой.
— Если б наехал, понес бы наказание и отбыл бы его. Я же попал в худшее положение… Э, да что говорить! Давай-ка лучше еще по одной! — Он щелкнул ногтем по пустой рюмке.
— Нет, — возразил я, — водка от нас никуда не убежит. Скажи, Пендикули, ты все еще водишь колхозную машину?
— Колхозную? — Пендикули усмехнулся. — Я, братец, с тех пор уже в семи местах работал…
— Отчего же из колхоза ушел?
— С башлыком не поладил, каши с ним не сваришь. Он — свое, я — свое. Скандалист он…
— Постой, постой! Но ведь ты же хвалил своего председателя.
— Я?! — Пендикули ткнул себя пальцем в грудь.
— Конечно, ты! Я отлично помню твою хвалебную речь в адрес председателя тогда, в ту ночь.
