Если о нас узнают полностью

Этот город действительно великолепен, словно сошел со страниц сказки. Улицы широкие и просторные, освещенные железными фонарями. Все вокруг светлое, золотистое и черное. На дорогах тихо, но в некоторых ресторанах довольно шумно – посетители разговаривают и смеются. Мы заходим за угол, и вдалеке я вижу канал. Он проходит через весь город и пересекается мостами через каждые два квартала. Мы идем к нему.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Рубен, поворачивая ко мне голову.

Я пожимаю плечами: это моя обычная реакция, когда кто-то задает подобный вопрос. Но мы пытаемся начать все заново. Это значит, что и я должен измениться.

– Я думаю о маме, – отвечаю я. – Размышлял, не сделать ли мне фотографию и отправить ей, но потом передумал.

– Почему?

Я снова пожимаю плечами. Это проклятая привычка.

– Не думаю, что ей понравится, что я здесь.

– Как так?

– Это место, вероятно, вызывает у нее не самые счастливые воспоминания после того, что случилось.

– О. Тогда… Почему ты так хотел увидеть каналы?

– Не знаю. Я просто всегда хотел это сделать.

Он бросает на меня любопытный взгляд, но ничего не отвечает.

Впереди стоит небольшой ларек, где продают нечто под названием stroopwafel[20].

– Что, черт возьми, такое stroopwafel? – спрашиваю я, указывая на ларек.

– Хочешь узнать?

Я киваю, подхожу и покупаю пачку у слишком веселой продавщицы в синем клетчатом наряде. К счастью, в ларьке принимают кредитные карты, и я возвращаюсь к Рубену со своей добычей. Они похожи на маленькие спрессованные вафли, но кажутся хрустящими, и продаются стопками, завернутыми в прозрачный пластиковый пакет.

– Мне нравится это слово, – говорю я. – Stroopwafel.

– Пожалуйста, только не пиши песню под названием Stroopwafel!

Я ухмыляюсь и нащупываю блокнот в кармане куртки.

– Не искушай меня.

Впереди стоит одинокая металлическая скамейка с видом на канал. Она освещена одним-единственным фонарем.

Идеальное место.

Я знаю, что у нас мало времени, но посидеть на скамейке с вафлями кажется мне самым правильным времяпровождением в Амстердаме. Я могу поразмышлять о родителях и обо всем, что произошло, а также попытаться понять их обоих немного лучше. Обычно я думаю о своем отце только как о засранце, но, возможно, он не всегда был таким. Может быть, он был совсем другим, когда находился здесь. Он заставил маму полюбить себя, так что, должно быть, он не всегда был эгоистичным придурком.

Золотые огни расположены по краям канала и пересекают ближайший мост. Я слышу легкий плеск воды и случайный звук проезжающей машины.

– Stroopwafel? – говорю я, протягивая Рубену пакет, отчего пластик шуршит.

Он открывает его и достает одну вафлю. Я делаю так же.

Откусываю вафлю, а затем издаю стон удовольствия и откидываюсь на спинку скамейки. Рубен пробует свою и делает то же самое. Вафли сладкие, хрустящие и в меру мягкие.

– Итак, это чертовски вкусно, – произносит он.

– Правда?

Пока мы едим, стоит тишина.

Он сказал, что нам не обязательно разговаривать, но если это когда-нибудь и произойдет, то только здесь. Может быть, теперь я действительно понимаю силу данного места.

– Кстати, мне очень жаль, – говорит он ни с того ни с сего.

– О, все в порядке. Интервью – это стресс, я понимаю.

– Я говорю не об интервью.

– Эм. А о чем ты говоришь?

– О той ночи.

Ох.

Ох.

Даже если это ужасно, я не могу продолжать убегать. Я делал это достаточно долго. Я знаю Рубена много лет. Он был моим лучшим другом. Я могу и должен поговорить с ним обо всем.

Но дело непосредственно в нем. Рубен почему-то кажется одновременно и самым легким, и самым трудным человеком для разговора.

– Тебе не о чем сожалеть.

То есть я хочу сказать: «Мне понравилось, потому что я бисексуал».

– Да, это так. Мы оба были пьяны, ничего особенного. Мне не стоило принимать все так близко к сердцу. То есть я знаю, что ты натурал. Ты же не лгал мне об этом. И я хочу, чтобы ты знал, что мы не станем это обсуждать, если не хочешь, но в первую очередь я был бы не против разобраться именно с этой проблемой. – Он ковыряется в своей вафле, затем издает натянутый смешок. – Мы можем сменить тему, если что.

Я скрещиваю руки на груди. Надеюсь, если он заметит, что я дрожу, то подумает, что это из-за холода, а не от нервов. Из меня так и рвутся слова: «Я не натурал».

– Я не расстроен случившимся, – в конце концов отвечаю я.

– Не расстроен?

– Нет.

– Ты выглядел довольно рассерженным.

– Я не злился. Я был, эм, напуган, наверное.

– Ох. Ох.

Я закусываю губу.

– Зак, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной обо всем, верно? Даже если мы ссоримся. Если это важно, то я рядом, несмотря ни на что.

– Да. Наверное, я держу дистанцию, потому что знаю, что мы могли бы все обсудить, а меня это пугает до чертиков.

– Почему?

Я сгорбился, кожаный браслет на запястье приковал мое внимание.

– Я знаю, что это ненормально, но сам разговор об этом пугает меня до смерти.

– Что ты имеешь в виду? Например, о твоих чувствах?

– Да.

– Что тебя пугает?