– Вы оба правы, каждый со своей точки зрения! И оба не правы – одновременно! – неожиданно вступил в разговор внимательно прислушивавшийся к спору штабс-капитан Ильин. – Причина в восхождении к зениту своей материальной силы и славы молодой промышленной неметчины Берлина, Франкфурта и Эссена. Суть – промышленный империализм, глубоко чуждый идее богопомазанности монарха и благополучия народа. Идет подмена идей! Вместо упомянутых вами величия и славы – отвратительный сытый «маммонизм» и бытовой позитивизм – тупой, приземистый, надменный и самонадеянный.
– Откуда столь глубокие выводы, Дмитрий Владимирович? – удивился Петров-Тарусский.
– В этом я не раз убеждался, беседуя с пленными и видя, как немцы идут под огонь. Войну нам объявила именно молодая восходящая «неметчина». Но ведет она ее, умело эксплуатируя идеалистические силы старой Германии. Судьба войны решится внутри самой Германии в поединке Канта[84] и Круппа.
– Вот это да! – восхищенно прошептал я на ухо Генриху. – Не знал, что Ильин так подкован в философии и обладает столь возвышенным слогом. А кем он был до войны?
– Книгоиздателем, писателем – всего понемногу, – прошептал в ответ Литус.
Надо же, третий год идет война, а споры о ее причинах не утихают до сих пор. Офицеры исполняют свой долг до конца, глубоко в душе противясь идее взаимного уничтожения.
К моему глубочайшему удивлению, на фронте нет ненависти к немцам. Есть сожаление и даже некое огорчение от необходимости убивать людей, к которым испытываешь определенное уважение. Для большинства офицеров Германия – высококультурная цивилизованная страна, родина Гете, Гегеля, Канта и Вагнера.
И это – несмотря на газы, огнеметы и одиннадцатидюймовые «чемоданы».
У нижних чинов ситуация схожая: немцы для них – добротные и умелые вояки. Несомненный враг, но враг из тех, которого уважают. Большинству же солдат война чужда абсолютно – крестьяне, коих в строю процентов восемьдесят, просто не понимают, для чего она. Им бы пахать землю, сеять хлеб, вести хозяйство, а не сидеть оторванными от дома и семьи в болотах Восточной Пруссии в ожидании смерти.
Ненависть под громкие лозунги – это прерогатива тех, кто сидит в тылу: промышленников, политиков, журналистов и многочисленных суконно-посконных патриотов. Одни вскармливают других – эдакая «пищевая цепочка». Магнаты подкармливают политиков, политики – журналистов, журналисты – «патриотов». Ненависть обеспечивает им сытное житие вдали от ужасов войны.
Забавно, что возвышенная интеллигенция настроена на «войну до победного конца!», а военные противятся ей с искренним отвращением.
Сам был таким… Как-то вдруг накатило восторженно-гневное настроение, с которым Саша фон Аш записывался в военное училище, с которым ехал на фронт.
Наверное, если бы не мое внезапное «заселение», его бы ожидало огромное разочарование…
После обеда, возвращаясь вместе с другими офицерами на позиции, я продолжал размышлять о превратностях судьбы и роли «либеральной интеллигенции» в развязывании войн. В мое время все это политкорректно называлось «миротворческими операциями»…
Генрих, видя мое состояние, тактично молчал, время от времени искоса на меня поглядывая. Когда он наконец решился со мной заговорить, то был безжалостно прерван свистом приближающегося снаряда.
– Ба-бах! – Впереди, метрах в трехстах, расцвел пышный султан разрыва, разбросав жирные комья вывороченной земли. Облако поднятой взрывом пыли медленно опадало, стелясь по траве…
– Шестидюймовый! – прокомментировал Ильин. – Вот, господа, война нас и догнала…
Редкий бессистемный обстрел продолжался целый час – били немецкие 150-миллиметровые гаубицы – и прекратился так же внезапно, как и начался.
Я вышел из блиндажа с мыслью – сходить на наблюдательный пункт, дабы оценить причиненный ущерб.
В переходе между траншеями стоял Казимирский с неизменной папиросой в зубах, зачем-то вглядываясь в небо.
– Ну что, барон, кончилось наше мирное житье? – полувопросительно-полуутвердительно изрек он, заметив меня.
– Странно, что этого не произошло раньше, Казимир Казимирович!
– Это означает только то, что они подошли на дальность выстрела: девять верст!
– А также и то, что их наблюдатели находятся в пределах прямой видимости? – развил я мысль.
– Именно так, барон! Или нас внимательно рассмотрели вон с того аэроплана, что кружится в небе уже полчаса. – Ротный указал кончиком папиросы нужное направление.
Действительно, среди редких облаков назойливой мухой то и дело мелькал вражеский самолет-разведчик.
– Однако я не заметил, чтобы он подавал какие-либо сигналы. Следовательно, ваше предположение ближе к истине. – Щелчком выбросив окурок за бруствер, Казимирский подтянул перчатки и распорядился: – Проверьте расположение роты – нет ли потерь и повреждений. И выставьте наблюдателей на резервный пункт.
– Слушаюсь!
– Идите!
Ни потерь, ни повреждений, слава богу, не было. Осмотрев в бинокль наши передовые позиции, я убедился, что они мало пострадали. Пара случайных попаданий в ходы сообщения и траншеи второй линии. Несколько близких разрывов, вызвавших осыпание стенок, не более.
