– О! Наконец-то германцы соизволили появиться нам на глаза! – Ротный достал из чехла свой бинокль и принялся осматривать вражеские позиции. – До первой траншеи где-то полторы версты будет. Значит, сегодня не полезут!
– Почему?
– А потому что немец по голому полю за полторы версты в атаку не пойдет. Если сильно приспичит, то за версту – может быть. А если они не торопятся, то атаки следует ожидать не ранее, чем их траншеи приблизятся на полверсты. Не дураки же они, в конце-то концов? Так что я думаю, что сегодня нам точно ничто не грозит, кроме артиллерийского обстрела. А вот завтра… Завтра они, может быть, и рискнут.
– А если не рискнут?
– Значит, их первая атака придется как раз в наш черед сидения на передовой!
– Замечательно… – буркнул я.
– Будьте оптимистом, барон. То ли еще будет! Говорят, что оптимистам легче живется!
– Это потому, что пессимисты обеспечивают им безопасное существование![86]
– Весьма остроумно! Надо запомнить! – похвалил меня Казимирский. – Блесну при случае! Спасибо!
– На здоровье, Казимир Казимирович!
– Кстати о здоровье! Я как раз собирался посетить наш лазарет! Так что имейте в виду – я вас покидаю до обеда.
– Учту!
После обеда ротный не появился.
Зато появились артиллерийские офицеры в сопровождении телефонистов и посыльных. Сначала они паслись на нашем наблюдательном пункте, а потом всей компанией ушли в первую линию.
Я же вернулся в свой блиндаж и занялся приведением в порядок ротного гроссбуха – дебет с кредитом по огнеприпасам требовал правки.
Обстрелы различной степени интенсивности беспокоили нас весь день.
Ближе к вечеру наступила блаженная тишина. Опять слышны обычные мирные звуки. Где-то чирикнула птица. Ветер шумит в кронах деревьев. Радуясь приближающемуся закату, застрекотали цикады.
Через нашу позицию потянулся куцый людской ручеек: саперы, навьюченные шанцевым и плотницким инструментом, досками и прочим материалом, начинают готовиться к ночной работе. Это гренадеры по ночам спят, за исключением тех, кто на посту, а для саперов ночь – самая горячая пора.
За нашими спинами, в низине за третьей траншеей, сложены бревна, колья, пустые мешки, собранные рогатки, обтянутые колючей проволокой, и сама проволока в мотках на деревянных коромыслах.
На наш наблюдательный пункт заявился старший унтер-офицер Матюшкин – командир саперного взвода. Суровый неразговорчивый мужик лет сорока с усталыми глазами.
– Здравия желаю, вашбродь!
– Чего тебе, Матюшкин?
– Дозвольте, вашбродь, осмотреться в биноклю! Надобно глянуть, где минометные дворики строить.
– Зачем нам еще минометные дворики? У нас минометов-то полдюжины всего!
– Дык, вашбродь, два часа как прибыли две траншейно-минометные команды. Велено позиции оборудовать!
– Ну осмотрись! Карпин, дай ему бинокль!
Забрав у ефрейтора-наблюдателя искомый прибор, Матюшкин принялся внимательно оглядывать передовые позиции, время от времени задумчиво хмыкая и агакая.
Я между тем переваривал принесенную сапером новость.
Траншейно-минометная команда – это, считай, батарея. Шесть стволов. И в обороне они будут не лишними.
Нам бы еще парочка пулеметов не помешала. А то в первой линии, которую сейчас занимает двенадцатая рота, три станкача. Один в первой траншее и два во второй. Еще один «максим» – в резерве на нашей позиции.
Реалии таковы, что основная тяжесть обстрела перед атакой будет на первой траншее. В это время в ней остаются только наблюдатели и один пулеметный расчет в надежном убежище. Личный состав отходит во вторую траншею, а после переноса противником заградительного огня или сигнала к атаке все перемещаются обратно в первую.
Соответственно распределяются и главные огневые средства.
В довесок к пулеметам на участке обороны каждой роты есть несколько позиций для траншейных сорокасемимиллиметровок Гочкиса.
В принципе неплохо, если учитывать ручные пулеметы в каждом взводе и автоматы у офицеров и унтеров.
Но запас карман не тянет!
Кстати о запасе! У хозяйственного меня есть еще и трофейный немецкий МГ-08, на всякий пожарный случай.
«Последний довод королей»[87], так сказать.
От раздумий меня отвлекает голос Матюшкина:
– Спасибочки вам! – С этими словами он возвратил бинокль наблюдателю и повернулся ко мне: – Разрешите идти?
– Иди!
Утро добрым не бывает!
И быть не может! Особенно когда оно начинается с ураганного обстрела.
Я и так не спал полночи, слушая стук топоров и матюки саперов и минометчиков. А теперь еще и это.
Грохот стоял неимоверный. Судя по звуку, по нам лупили кроме давешней батареи шестидюймовок еще и легкие стапятимиллиметровые гаубицы и полевые cемидесятисемимиллиметровки в придачу.
Земля ходила ходуном. Между потолочными досками блиндажа то и дело сыпалась земля.
Круто они за нас взялись!
В мой закуток заглянул Казимирский:
– Подъем, барон!
– Уже, Казимир Казимирович. Такой побудки не проспишь!
– Я – на наблюдательный пункт! А вы идите к телефонистам и будьте наготове!
– Слушаюсь.
Ротный выскочил наружу, а я намотал портянки и стал натягивать сапоги.
В блиндаж ввалился Савка:
– Здравия желаю, вашбродь!
– Где Жигун с Палатовым?
