Что про Любомиру говорить… А надо поведать, что любила мать дочь свою больше всего на свете. У других-то баб по семь-девять детишек по двору бегали, у нее же одна доченька только. Так судьбина злая распорядилась. Второго ребеночка ждали, да заболела Марьяна сильно. На том все и закончилось. Долго ее знахарка выхаживала. Выходила. Да только не женщина она теперь. Хорошо, хоть Трофим не бросил. Так и жили, с одним дитятком.
Любомира росла-росла, да расцвела — не было краше в деревне девицы! На ярмарку мать ее одну не отпускала — лучше всех плясала дочка, ни у кого не было косы длиннее да светлее, глаз таких ни у кого не было — темных, глубоких, как небо в ночку беззвездную. Еще в детстве ведьмаркой звал ее парнишка один. Сам насмехался, за волосы таскал, а другим в обиду не давал — выше на голову ребят был деревенских, да и покрепче. Обошлось — не тронули Любомиру. Любил, оказывается, ее Василь, с тех самых пор. Только сам не люб был дочке Марьяниной — не знала девица, что это такое. Матушку да батюшку почитала, а больше — никого. Но пойти за хлопца согласилась. Хороший парень, работящий. Отчего ж не пойти? Да и защитит всегда.
По осени, как урожай соберут, свадьбу сыграть решили.
А слава дурная о Черном озере все ширилась, русалок теперь многие видали. Из других деревень частенько вести горькие доносились. Что добры молодцы придут коня напоить, свои, аль приезжие — все одно русалкам тем. Мужики пойдут напиться, красны девицы… Много народу в озере утопло. Страшно было туда ходить, никто не отваживался без особой нужды.
Одна Любомира не боялась, с самого детства забредала, смотрела, как русалки плещутся, да невредима возвращалась. Не обижали ее утопленницы. Хохотали, ворожили — да не трогали. Резвятся, шутят, а к ней не подбираются. Вдали шурудят да поглядывают только. Словно запретил кто.
Сколько ни уговаривала ее мать не ходить по лесу да к Черному озеру одной — не слушала. Упрямая была. Таких трав, как Любомира, никто больше не приносил — а ведь они многим помогали. Трофим хмурился и ничего не говорил. Любил жену и дочку, как умел. Журил частенько женушку, а дочку словно побаивался, как русалки те.
Вот пошла как-то раз Любомира снова за травами. Да опять к озеру свернула.
К самому бережку подошла, ох, манит гладка водица! Словно зеркало. Тронь — чай, пальцы не окунутся, по поверхности скользнут. На себя загляделась девушка. Да и было чего — красы же невиданной!
Помутилось вдруг озеро. А когда успокоилось, в отражении увидала Любомира, что не одна она больше. Чуть в воду не свалилась! Да не испугалась. Не из таких была.
Подхватилась с колен, выпрямилась гордо, с вызовом на молодца незнакомого посмотрела. А сердце екнуло да кольнуло…
Не боялась она, не боялась — хотя и надо было. Вроде как знаком?… Нет, обозналась, чужой. А вроде совсем родной…
Парень молча стоял, глаз не сводил. Ай, хорош! Волосы ниже плеч — черным-черны, как ноченька, а очи ясные отливают зеленью да серебром. Прямо в глаза смотрит, тонкие губы в улыбке изогнулись — точно молоденький месяц серпик на ночном небе высветил. Ох, месяц!.. Снова кольнуло Любомиру в груди да слева. Аж зашлось сердце девичье.
Потому, что надо так, а не потому, что уйти хотела, рванула прочь. Охапку трав да цветов позабыла, побежала.
Не ровен час, увидит кто! Что в деревне скажут? Хоть и не волновал Василь девицу, свадьба же у нее!..
Неслась Любомира быстрее лисы, пуще зайца, скорее белки, а перед глазами парень тот, словно рядом идет. Неслась, петляя между деревьями, натыкаясь на молодые сосенки, вот тут-то и страх закрался в сердце — вдруг заблудится? Нет же, как свои пять пальцев она эти места знает.
Внезапно ветер подул. Сильный, свежий — откуда такой среди леса? Выбежала она на опушку, побежала по полю. Ветер наперегонки летит. Сорвал ленту с косы, вмиг растрепал. Волосы белый свет заслонили, потемнело вокруг. А когда откинула Любомира светлые пряди, перед ней тот же молодец оказался. Больше ночью он был, чем днем, да тьмой больше, чем светом — все это пролетело у Любомиры в голове, как молнией озарило.
Тяжело дышала она. Устала.
— Ты кто? — спросила. — Прежде тебя здесь не встречала.
— Нездешний. А ты, что же, не боишься меня?
— Нет, не боюсь! — сверкнула глазами девушка.
Ух, какие глаза! Не зря косились на нее деревенские, ой, не зря!
А сама-то как глянула на парня да в очи зеленые, так свои глазоньки вниз и опустила, на вышитом невиданным узором вороте взгляд задержался. Да не стерпела, снова глаза подняла — так и тянет же, и манит, что за напасть!