— Что ты… Я не сильная, совсем. Я была сильной только потому, что у меня был ты. Потом… ты знаешь.
— Но ты, же смогла.
— Благодаря тебе. И Оле, — продолжила. Заговорила быстрее. Надо было сказать, все-все! — Она сделала то, что могло убить меня — но оно же и спасло. У меня ведь ничего от тебя не осталось… не понимаю, как так вышло. Фотографироваться ты не любил, к вещам не привязывался. Я хранила пару каштанов с нашей первой осени. Носила их в сумке — до следующего года. Потом они куда-то делись. Я собрала, вернее, нашла два новых. Побольше и поменьше, ты и я. Положила в сумочку. Через пару дней достала — тот, что побольше, пополам треснул. Коричневая кожица лопнула, представляешь? Я такого не видели никогда. Как ножом разрезали… как ножом по сердцу полоснуло. И ты исчез. Совсем. А Оля… она принесла фотографию, где мы с тобой. Я и не помню, что она нас фотографировала. В парке, тогда осень была, и дворники подметали опавшие листья, сгребали, и в один такой рыжий ворох влезла я, и ты следом. И мы с тобой стоим по колено в листве — и смеемся, счастливые….. Как на облаке…
Женщина остановилась, перевела дыхание.
— И я стала писать тебе письма, каждый день. Сначала плакала. Потом просилась к тебе. Потом рассказывала, как прошел день. Писала все, что случалось хорошего. Все, что было грустного. Все, до мелочей… Как отчитывалась. Потом мне захотелось, чтобы ты мной гордился. Пришла уверенность, что ты не хотел, чтобы мне было плохо. День, когда вечером нечего было рассказать, считала прожитым зря. Эти письма спасли меня. Я втянулась в переписку с тобой… и в жизнь. Представляла, что они каким-то образом к тебе доходят.
— Я их читал. От них было светло и печально. Сначала — больно, потом — так радостно за тебя.
— А помнишь, как однажды, в нашу первую зиму, я сильно заболела и не выходила из дому, а ты не мог мне звонить, только в одно и то же время присылал sms-ки, рано утром, как будто это будильник? Чтобы не дай Бог никто не догадался…
Почувствовав, что она сильно напряглась, почти окаменела, мужчина спросил взволнованно:
— Что с тобой? Что не так?…
— Не поминай имени Его всуе… так говорят. Нельзя. Я и так нагрешила достаточно, страшно. А вдруг тут… передумают?
— Нет, — заулыбался он, погладил по спине, коснулся крыльев. Ее крылья затрепетали. — Вот же ты, наивная, смешная. Не передумают. Да и вспоминать Его можно — тут все иначе. Да и Он добрый, очень. Разве ты сама не убедилась?…
— Убедилась, — шепотом отозвалась женщина. — Убедилась…
Она немного помолчала, а потом заговорила снова:
— Хотела сказать… еще… В мою последнюю осень как-то забирала внука из школы. Шли, а дорога каштанами усеяна. Их было так много! И все падали, чуть ли не на голову. Крупные, нет, здоровенные — ужас… Набрали целый пакет. И вдруг, словно кто-то шепнул, я остановилась, глядь — два рядышком лежат. Один побольше, другой поменьше. Ярко-коричневые, блестящие, глаз не оторвать. Красивее драгоценных камней. И уж точно дороже. Я подняла их, подержала в ладонях и положила в кармашек сумки…
Они еще долго сидели вместе на облаке. Поджав под себя ноги, притиснувшись к мужчине, женщина думала обо всем на свете. Надо же, как они ужасно много говорили — после того, как она пришла сюда! Больше, чем за всю их ту, земную жизнь. Даже о том, о чем никогда бы не решились сказать друг другу там, внизу. И думали, иногда словно думали вместе. Не разжимая губ, не произнося ни слова мысленно говорили о том, как жалко, что люди часто не хотят общаться друг с другом — на земле, пока есть то время. Вечно некогда, или не хочется, или еще что-то не так. Ссорятся зря — расходятся, мучаются. Даже если на самом деле нужно расстаться — исчезают молча, оставляя другого от непонимания сходить с ума в одиночестве. Все-таки любые, самые больные слова лучше, чем внезапное исчезновение того, кто тебе дороже всех на свете, или чем недосказанность, или чем… ложь.
Эх, да что говорить… люди и добрые-то слова порой страшатся произнести. Смешными боятся показаться, наивными, даже глупыми. Так часто там, внизу, смеются над добром, считая его чем-то неумным, что ли… и не хочется выглядеть таким. Обидно до слез! И все еще хочется хорошим делиться, но больно. И внутри все есть, никуда ж не денешь — а вокруг так холодно! Замерзаешь снаружи, сгораешь внутри, не замечая. Рано или поздно становится все равно. А вслед — мы ж говорили, она не такая хорошая на самом деле, какой хотела казаться!..
И тепла в мире становится меньше — с каждой несбывшейся лаской. А свято место ж пусто не бывает — если кто-то не произнес доброе слово, не выказал любовь, не подарил тепло — значит, кто-то вскоре не сдержится и скажет гадкое, совершит мерзкий поступок, обидит…
Жалко, что это только тут понимаешь.