«Крылья бу, на вес, скупка, починка, чистка». Я читала вывеску на мастерской раз десятый и не верила глазам. Клянусь, вчера ее не было!
Толкнула дверь, та с тихим скрипом отворилась. В полосках света, который лился через полуприкрытые ставни, играли пылинки. Чистенько, тепло и сухо, пахло старым домом, шерстью и пером. Приятно. Вот маленькая конторка, на ней перо и чернильница. Вдоль стены доска с крючками — воображение нарисовало вереницу нетерпеливо подрагивающих крыльев в ожидании покупателей. Я против воли улыбнулась.
Да кто их покупает-то.
Пожилой мужчина, почти старик, появился из глубины помещения. Статный, с поредевшими длинными седыми волосами, лоб лентой перетянут. Красивый, наверное, был когда-то. Да и сейчас ничего, для старика. Глаза молодые. Усталые только.
Кого-то он мне напоминает.
— Добро пожаловать, милая девушка. Крылья принесли? Починить, почистить?
— Заберите. Не нужны они мне, — сказала я, голос дрогнул. Не ожидала. Все еще болит. Вот же… хоть руками вырывай этот сорняк. Малюсенький кусочек корешка остается, и все вырастает снова.
— Не пожалеешь? — мужчина внимательно посмотрел, оценивающе. На «ты» перешел.
— Не пожалею! — с вызовом ответила я.
Человек подошел вплотную, провел рукой по краю крыла, задумался. Я зажмурилась в ожидании пинка или удара.
— Да заберите, даром заберите, без толку они у меня! — закричала, отпрянув. Стыдно стало. «Дура, юродивая», — обругала мысленно, правильно ко мне относятся.
— Не обижайся. И не кричи. Что же… Не могу не забрать, раз сама отдаешь. Сейчас?
— Да. Пожалуйста.
— Закрой глаза. Как тебя зовут?…
Я едва вспомнила.
Послушно закрыла глаза. Будь что будет. Но кто ж знал, что будет так! В спине треснуло, и старик — откуда столько силы?! — начал выламывать, вырывать мне лопатки. Крылья. Я орала и отбивалась руками, ногами, крыльями… Меня прижали к столу, спину справа пронзило болью от шеи вниз, раздался невыносимый хруст, от боли помутился разум, стало темно.
Очнулась. Тусклый свет показался убийственно ярким, режущим. Хотела прикрыть глаза ладонью и заскулила. Не поднять руку.
Лежала я на кровати, в дверном проеме виднелась конторка с пером. Конторка с пером… Пером… Пе-ром…
Старик сидел там же, на коленях у него трепыхались крылья. Мои. Окровавленные культи выглядели… страшно. Больно. Невыносимо смотреть.
У моего ангела срез крыльев был белоснежным. Как красиво они висели на гвозде в прихожей! Как волшебно! Чистая сказка, чудесная сказка. Эх…
Старик колдовал над крыльями в прямом смысле. Так мне казалось сквозь полуприкрытые веки. Зашивал, но иглы не видно. И нитки тоже. Глупость какая, просто отсюда не разглядеть. Дыры затягивались, уменьшались, у меня из глаз катились слезы. Я отвернулась к стене и сделала вид, что сплю.
— Трудное дело, — послышался голос. — Но ничего, попробуем. Заштопаем, подлатаем, почистим… будут как новые…
Я вдруг подумала, что он ужасно стар. Намного старше своих лет. Наверное, давно живет на Земле. Но глаза, глаза-то почему такие?
Стало стыдно. Без крыльев я чувствовала себя голой. Зажмурилась крепкокрепко и уткнулась лбом в прохладную стену.
— Будут как новые…
Утром ушла. Идти было непривычно легко, я старалась держать равновесие — тело помнило тяжесть крыльев. В первый момент пустота за спиной очаровала, потом оказалось, что пустота страшная. Как дыра. Бездонная бочка, бездна. Насквозь через сердце, и куда-то в душу. Ветер ледяной задувает. Невыносимо. К вечеру меня неимоверно тянуло в лавку. Посмотреть хоть в окошко, одним глазом!
Интересно, утром они появятся? Проснусь, встану с кровати, а они снова за спиной? Белые, легкие… Я легла спать с глупой надеждой, что вдруг как и прежде — целый день крылата, а вечером вернется он.
Крыльев не было. Он, конечно, не вернется. Смешно мечтать. Я не чувствую его. Давно.
Раньше ныло перед тем, как он прилетал. Невидимая ниточка связывала нас. Сейчас сердце болит, но не чувствует.
Может, мой ангел вешает крылья на гвоздь в другой прихожей. Хотелось плакать.
Может, его нет больше. От этой мысли самой хотелось не быть.
Я возвращалась домой. Конечно, мимо лавки-мастерской. Теперь мой путь был таким.
Небо потемнело. Я подняла голову. Что происходит-то? Воздух стал ватным, тяжелым, больно в груди! Серое, страшное падало, лязгая сталью. Блеснула сотня ножей, ослепила, нечто жуткое понеслось на меня, скрежеща. Ноги вросли в землю. Свист рассекаемого воздуха. Запах горячего металла.
Острым чиркнуло по голове, как обожгло. Я упала. Из лавки выскочил хозяин.
— Ох, девочка!..
— Страши, мне страш, чт, эт, бло, — бубнила я, глотая буквы, прижимаясь к обнимающему меня по-отечески старику, вцепившись в него как утопающий — мертво и бездумно.
— Явились, голубчики. Они всегда появляются, когда крылатых становится меньше.
Я дрожала и почти не слушала.
— Тебя задело, детка. Пошли, обработаю рану.
Липкое потекло на шею. Тронула пальцами. Красное, мокрое. Меня повело.
— Прилично задело, — вздохнул старик. — Пойдем, Алада.