— А как же таинственный Заказчик? а пирожные? а секрет книги? а кто приходил к Адаму Васильевичу? Мы ведь еще ничего толком не узнали! — оторопела я. За три с половиной дня я успела привязаться и к нашей игре в казаки-разбойники, и к разумному Максу. — Это значит — все, финиш, гейм овер?
— Это всего лишь значит, — объяснил мне Лаптев, — что генерал снимает с себя всю ответственность. И перекладывает ее на меня.
— У нас есть что есть? — спросил я у Софьи Андреевны.
— То есть есть в смысле есть? — уточнила секретарша. Какой-нибудь иностранец не понял бы из нашего диалога ни
черта, подумал я вдруг и развеселился. Русский язык богат на такие проделки. Тысячи раз я машинально пробегал мимо них, даже не фиксируя в сознании, и вот теперь внезапно обнаружил, как будто впервые: внутри маленького слова «есть» на разных полочках хранится много значений. Взять хотя бы мою излюбленную армейскую формулу — «Есть, господин президент!» Пока запятая разделяет первые два слова, смысл один. Я, подчиненный, объявляю главе государства о готовности исполнить приказ. Убери запятую — и расклад иной: теперь мы просто сообщаем миру, что и у нас, как в других порядочных странах, завелся свой президент, please! А уж если мы не только выкинем запятую, но и заменим именительный падеж винительным, сразу начинает попахивать политической статьей УК РФ. Ибо налицо неконституционный призыв к свержению законного главы государства путем его насильственного съедения.
Да уж, усмехнулся я про себя, товарищ Иосиф Виссарионович Сталин был совсем не дурак, когда упирался рогом в вопросы языкознания. Генералиссимус больше всего боялся, что его схавают товарищи по партии. А его прибрала беспартийная старуха с косой — и даже надкусывать жесткого старика не стала…
— То есть есть в смысле пожрать, — дообъяснил я Худяковой. — Ну там шашлыка по-карски или севрюжины с хреном… Нет?
— Ой, извините, Иван Николаевич! — огорчилась секретарша. — Я не знала, что вы сегодня будете тут обедать. Даже колбасы сейчас никакой нет. Может, приготовить вам бутерброды с сыром?
По правде говоря, я сам приучил Софью Андреевну не делать капитальных запасов — максимум на легкий утренний перекус, если я ночую у себя в кабинете. Обедать я все равно хожу в нашу столовую: цены там мизерные, как при советской власти, а качество еды — как в лучших заведениях Парижа. Но сегодня мне, боюсь, нормального человеческого перерыва на обед не светит.
— Не надо с сыром. — Я принял решение. — Мы поступим проще. Будем, что называется, ближе к народу. Погодин ведь тут, в приемной? Передайте ему, пусть сгоняет в Александровский сад нам за пиццей. Пускай не жмется, возьмет подороже, и ничего, если постоит в очереди. Заодно и избиратели, скажите ему, оценят, что политик федерального значения лопает фаст-фуд, как простое чмо.
Дело было не столько в пицце или в Тиме, сколько в груде книг и ворохе бумажек, которые Тима вместе с Органоном доставили из кондитерской. Разбираться в этом мне еще не меньше получаса. Не хочу, чтоб лидер «Почвы» все это время ерзал у меня под дверью. От безделия в голове, даже Погодинской, начинают заводиться мысли, а это вредно. Эдак черт знает до чего додуматься можно.
Обстоятельства мои были, увы, неутешительны. Первых же трех минут разбора трофеев мне хватило, чтобы понять: ничего похожего на кулинарную книгу Парацельса у Черкашиных нет. Вообще книжек древнее той же Елены Молоховец у них не водится. В припадке кретинского усердия Органон натащил мне кучу изданий середины прошлого века. Среди них был даже огромный том «Сладких радостей Востока», выдавленных шрифтом Брайля, и я тогда еле удержался, чтобы не запустить этой камасутрой для слепых в самого ублюдка.
Никаких следов средневековья в кондитерской мои посланцы не обнаружили. Все тамошние рецепты, если и имелись, то в виде рукописных каракулей — каждая буква сантиметра два в высоту — на обычных клетчатых тетрадных листках. Но и среди этих каракулей я не нашел даже намека на любимое лакомство фюрера. Единственным бумажным доказательством того, что «парацельсы с изюмом» испечены Черкашиными, а не, к примеру, марсианами, оставался заполненный ценник с названием. Всего же, судя по ценникам, у кондитеров с Шаболовки в ассортименте свыше полусотни видов всяких тортов и пирожных.
Во мне проснулась неприязнь к частным предпринимателям как к классу. Напридумывали тут с три короба! В госкондитерских моего детства имелось всего десяток разновидностей сладкого, зато на каждую кулинарную единицу наверняка приходились кучи ГОСТов, реестров, спецификаций, утвержденных в дюжине инстанций. А чтобы так запросто, внаглую, испечь шедевр и выставить на продажу — низзя, Большой Брат все видит и грозит пальцем. Инициативу тогда не запрещали лишь дедам-бабкам, притом исключительно в сказке «Колобок». Но и там готовое изделие не докатывалось до прилавка.
